Её удивило, что оно всё ещё впору, что в нём она по-прежнему выглядит как всегда, — и это вогнало её в тоску. Сегодня ей хотелось чувствовать себя иначе. Хотелось войти в зал и быть замеченной. Потому что, если детей у неё не будет, должны быть хотя бы великолепные платья. Она поехала в торговый центр и ходила по магазинам, пока не увидела изумрудное платье. Шёлк был изумительный: словно по телу стекала прохладная вода. Почему она всегда боялась носить шёлк? Носить что-то цветное? Изумрудный ей шёл. Подчёркивал рыжеватый оттенок каштановых волос. Зелёные крапинки в глазах. Оливковую кожу.

Она купила его не раздумывая. Не гадая, что подумает муж, что подумает Боб, что подумает Мия. Настолько оно ей понравилось.

Но перед ужином, надев его снова, она почувствовала себя нелепо: стоит на бежевом ковре возле своих фланелевых простыней. Шёлковое платье — это слишком. Пятьсот долларов. А ужин будет в спортзале. Чем она думала? Оно ведь в пол. Платье для свадьбы, а не для вручения премий в безденежном университете штата Миссури.

Она снова надела чёрное. Не хотела ставить мужа в неловкое положение. Знала, что в последнее время он за неё стыдится. Знала, что слегка распустилась, иногда слишком напивалась к его приходу.

— Сегодня писала? — спросил он, вернувшись за ней. Он предложил поехать на одной машине.

— Да, — соврала она.

Она посмотрела на себя в зеркало. Вот она снова, подумала Фиби. И всё же ей казалось, что сама она где-то далеко: всё ещё в клинике репродуктологии, смотрит, как Мэтт пожимает врачу руку. Или, может быть, на берегу Уза, смотрит, как Вирджиния Вулф набивает карманы камнями. Интересно, сколько камней понадобилось Вулф. Насколько холодной была вода?

— Ты красивая, — сказал он, и, когда он это сказал, она это почувствовала.

Она расчесала волосы, и они отправились на ужин.

Для спортзала ужин устроили с размахом. Университет ежегодно платил пять тысяч приглашённому докладчику — какому-нибудь знаменитому учёному, способному рассуждать и о ближневосточном кризисе, и о ценности гуманитарного образования, или об условиях труда в Китае и о ценности гуманитарного образования, или об экономическом спаде и о ценности гуманитарного образования.

— Ты правда такая красивая, — снова сказал муж перед входом в спортзал. Словно убеждал их обоих. Он обнял её, и вот так, в одно мгновение, они снова стали мужем и женой.

Они пили белое вино и ели курицу в соусе марсала с овощами на пару. За столом сидели люди, такие же, как её муж. Люди с настоящей работой. Боб. Сьюзен. Брайан. Мия.

Потом — череда речей и аплодисментов разнообразным достижениям других людей, а затем — шоколадный фондан. Они ели фондан и обсуждали, что начинка совсем не течёт. Говорили о студентах, о своей работе в целом и сошлись на том, что она приносит большое удовлетворение, но очень тяжела.

— Тяжела? — переспросила жена Боба. Она работала хирургом в местной больнице. — Боб в кабинете только и делает, что пьёт немецкое пиво и слушает Баха.

— И это не говоря о свободном лете! — сказал Том. Из-за его врачебного графика они с Мией могли позволить себе лишь неделю отпуска в год, а потом весь оставшийся год об этом отпуске рассказывали. — Так что нечего жаловаться, профессора!

Все засмеялись. Том прав. Работа у них чудесная, признал муж Фиби, подняв руки.

Свет приглушили; на сцене запел студенческий хор со свечами. Но даже в темноте Фиби чувствовала правду: спортзал под ногами. Линию штрафного броска, пересекающую танцпол. Взгляды, в которых она была всего лишь женой Мэтта. Особенно у тех, кто толком её не знал, — например, у Сьюзен с кафедры философии, каждый год забывавшей её имя. Вопрос у неё к Фиби всегда был один: «А вы чем занимаетесь?»

— Преподаю, — сказала Фиби.

— Фиби, собственно, здесь и преподаёт, — сказал муж.

— О, прекрасно. А что вы преподаёте? — спросила Сьюзен.

— В общем-то, всё, что попросит Боб, — сказала Фиби. — В основном обязательные обзорные курсы литературы для первокурсников. Всё от зарождения словесности до интернета.

— Но какая у вас специализация? — спросила Сьюзен.

— Викторианская литература, — сказала Фиби.

— А сейчас Фиби ведёт семинар по сказке, — добавил Мэтт. — И заканчивает книгу о«Джейн Эйр» .

Десять лет Фиби заканчивает книгу о«Джейн Эйр» .

Потом снова вручали премии. Когда назвали имя мужа, он улыбнулся. Положил салфетку. Поднялся на сцену. Принял награду, и все за столом захлопали, улыбаясь ему. Мия склонилась к плечу Фиби.

— Ты, наверное, гордишься, — сказала Мия.

Она гордилась. Посмотрите на моего мужа, думала она, пока он устраивался за кафедрой. Он произнёс короткую речь о ценности гуманитарного образования, но Фиби почти ничего не слышала. Посмотрите на него, думала она, когда он с улыбкой возвращался к столу. Мой муж. Он снова сел, все его поздравляли, а он изо всех сил старался не выглядеть слишком довольным.

— Должны же они когда-нибудь всем её дать, — сказал он, и это показалось маленьким предательством: ведь шутка была их. — Спорим, даже Боб когда-нибудь получит.

Боб засмеялся.

— Студенты его просто обожают, — сказала Мия. И что-то было в том, как она это сказала: словно знала студентов лучше Фиби. Словно Мия и Мэтт жили в каком-то общем доме, куда Фиби не пускали.