Но дело должно быть не только в этом. Казалось, без умершей матери история вообще не сработает: её смерть — важный сюжетный ход, необходимое условие, чтобы началась история девочки. Ведь Золушка никогда не оказалась бы главной героиней романа, останься её мать в живых. (И Джейн Эйр тоже, подумала Фиби.) Мать должна умереть, чтобы девочка начинала с отчаяния, потому что история всегда была об этом. Поэтому Фиби и любила такие истории. Смотрите, как растёт хорошая девочка. Смотрите, как она очень-очень старается получить всё, чего хочет. А теперь смотрите, какой счастливой она становится.

Конец.

Такова была и история Фиби. Она была такой хорошей. Такой тихой. Такой прилежной. Лучшей выпускницей школы, потом колледжа, а затем уехала в аспирантуру — устраивать свою жизнь, и устроила. Влюбилась, защитила диссертацию, вышла замуж. Купила с мужем дом. А потом, после пяти изнурительных попыток ЭКО, когда, казалось, всё потеряно, наконец забеременела — с последним эмбрионом. Десять недель она втирала лосьон в кожу живота и чувствовала, как несётся к счастливому концу, который придаст смысл всему, даже смерти матери, превратит всё в необходимую часть истории.

Но потом всё кончилось — и целого предложения не понадобилось. В один день она была беременна, а на следующий уже нет. Она почувствовала кровь между ног, и всякий раз, вспоминая эту кровь, думала: нет, нет, нет, так не может закончиться. Потому что такой конец превращал смерть её матери в насмешку. Такой конец был просто трагедией. Скорее уж русским романом, где все герои отправляются навстречу великим, безумным приключениям только затем, чтобы в финале их убили.

— Русские всё поняли правильно, — сказала Фиби утром в день церемонии. Она любила, что с Мэттом можно говорить о таком. — Может, мне просто надо принять, что моя жизнь — русский роман.

— Ты забываешь, что я не читал русских романов, — сказал Мэтт, наливая кофе в дорожную кружку.

— Я о том, что история может быть прекрасной не из-за того, чем заканчивается. А из-за того, как написана.

— Это правда, — сказал Мэтт. — Но у тебя ещё не конец.

Мэтт явно не был готов стать героем русского романа. Не был готов к тому, чтобы его жизнь оказалась трагедией, пусть и прекрасной. Он отправился на работу: писать речь и предлагать редактору новую книгу о философии действия. Фиби осталась дома писать. «Почему все матери мёртвые?» — напечатала она, но впала в такую тоску, что продолжать не смогла. Встала и приготовила затейливый завтрак. Ласкала себя в постели, представляя, как муж прижимает её к стене за горло и обзывает страшными словами. Потом пошла гулять и любовалась причудливыми дверными молотками. На обратном пути заглянула в винную лавку Джо. Вино они покупали только у него: лысый мужчина с огромными бугристыми мышцами, который при каждой покупке задавал ей кучу вопросов об английском языке.

— Эй, профессор. Есть такое слово —«разговариваться» ? — спросил Джо. — В жизни не слыхал. А вот эта малышка говорит, что есть.

Он указал на молоденькую девушку, которая вечно сидела на табурете возле кассы: сплошная подводка для глаз и фиолетовые ногти. Какая-нибудь малышка там была всегда. Одни работали в лавке, другие просто приходили к Джо и часами сидели на табурете — похоже, именно это и нравилось малышкам.

— Любое слово — слово, — сказала малышка. — Если говорить его достаточно часто. Правда, доктор Стоун?

Эта малышка училась в их университете. Тёмно-каштановые волосы, тёмные глаза. Изучала психологию. На занятия к Фиби не ходила, но говорила, что «слышала» о ней.

— Верно, — сказала Фиби. — Говорите так десять лет, и слово попадёт в словарь.

— Десять лет, — сказал Джо. — И больше ничего не нужно?

Джо хотел нравиться Фиби, потому что хотел нравиться всем женщинам. По-видимому, симпатия к нему была первым шагом к сексу с ним. И иногда Джо ей нравился. Когда громил авторитарные замашки популярных политиков или смотрел на компьютере диснеевский мультфильм и смеялся над всеми падениями и затрещинами. Но потом она видела малышку на табурете и стаканчик у кассы с надписью «НА ПИЗДУ».

Сейчас он был наполовину полон.

— Именно, — сказала Фиби.

Когда они выходили из лавки, муж никогда не комментировал сбор «на пизду». Будто мужчине не пристало одёргивать другого мужчину за его фонд «На пизду». Или будто, если и правда его одёрнуть, придётся искать другое место, где покупать вино, а это ведь удобнее всего, да и выбор лучший. Поэтому она заплатила за бутылки, сказала: «Пока, Джо», — и постаралась не думать, не бросает ли муж мелочь в фонд «На пизду», когда её нет рядом.

Каждый февраль — церемония вручения премий. Каждый год они на неё ходили, и каждый раз Фиби надевала одно и то же платье. Чёрное Calvin Klein, купленное много лет назад для вводной встречи на новой работе. Платье, которое никто никогда не хвалил, но никто и не ругал. Платье, созданное, чтобы его не замечали.