Последние несколько ночей были потрясающими. Каждый вечер он оставался у меня, и у меня было предчувствие, что наше маленькое приключение на веранде пару ночей назад сыграло в этом не последнюю роль. Хотя я знала, что это не единственная причина, по которой он продолжал возвращаться. Я знала, что дорога ему так же глубоко, как и он мне.

Это проявлялось в мелочах: в том, как он всегда заботился о том, чтобы я нормально поела; как спрашивал разрешения перед прикосновением, даже когда в этом не было нужды; и в том тихом, почти благоговейном взгляде, который задерживался на мне, когда он думал, что я не замечаю, — словно я была чем-то редким, драгоценным, чем-то, к чему он не был до конца уверен, что имеет право прикасаться.

Было странно осознавать, насколько иначе он теперь воспринимался мной. Когда угрюмый, слегка пугающий оборотень-осьминог, заявившийся без спроса во время шторма, превратился в человека, встречи с которым я ждала больше всего на свете? Когда он успел стать самой яркой частью моих дней?

Я замерла, упёршись ладонями в край стола, пока эта мысль всё глубже оседала в груди. Ведь изменился не только он — я тоже изменилась.

Я больше не оглядывалась через плечо. Не сжималась в ожидании очередной катастрофы. Никто за мной не следил, никто меня не контролировал — за исключением, конечно, моего весьма собственнического восьмищупальцевого любовника.

Но даже это совершенно не походило на жизнь в притоне. С ним не было никаких ожиданий, никаких условий. Он никогда ничего от меня не требовал, кроме как быть самой собой, когда мы вместе. И после стольких лет ношения маски, после того как я пряталась за этим выверенным, отрепетированным покерфейсом, было слишком легко забыть, кто я… кем я была когда-то.

Но с Октавиусом я начала вспоминать.

Я всегда была яростно преданной. Собственно, именно поэтому я изначально и влипла в ту историю. Но даже тогда я была смелой. Я рисковала не раздумывая, бросалась с головой в то, перед чем большинство людей спасовало бы. В те времена меня ничто по-настоящему не пугало — пока Завьер едва не сломал мой дух.

Но теперь я вновь обретала прежнюю себя. Кусочек за кусочком, день за днём, с помощью Октавиуса.

И именно поэтому сегодня вечером я хотела сделать что-то для него. Что-то, от чего у него, конечно, мог слегка сжаться желудок, но сейчас я была достаточно уверена в своих силах, чтобы по-настоящему попытаться. Потому что сегодня… я готовила ужин.

Я оттолкнулась от стола и направилась на свою крошечную кухню, чувствуя прилив решимости при виде разложенных передо мной ингредиентов. Всё было подготовлено и разложено по полочкам — ну, почти, — и я была полна твёрдой решимости довести дело до конца. Потому что, если мне придётся выслушать ещё хоть одну тонкую шпильку от Октавиуса по поводу моих прежних кулинарных навыков — или их полного отсутствия, — я просто взорвусь.

Сегодня вечером он снова должен был прийти ко мне после работы, и я собиралась доказать раз и навсегда, что способна приготовить нормальную еду.

— Ладно, — пробормотала я себе под нос, засучивая рукава так, словно собиралась совершить нечто судьбоносное. — Насколько трудным это вообще может быть?

Я посмотрела на ингредиенты, затем на пыльную кулинарную книгу, которая, судя по всему, досталась мне вместе с домом, внутренне собираясь с духом, поскольку официально начинала свою арку искупления на кухне.

Я принялась аккуратно нарезать овощи — потому что лишиться пальца мне совершенно не улыбалось, — и за работой поймала себя на том, что улыбаюсь без всякой причины. Я уже представляла это: как он входит в дверь, выражение его лица, когда он понимает, что я действительно приготовила что-то без участия микроволновки, а следом — его неизбежный скептицизм.

Но затем он попробует это и проглотит свои слова — в буквальном смысле, — пока подозрительность будет таять, сменяясь впечатлённым одобрением.

Во всяком случае, такова была цель.

Время шло, и напряжение начало нарастать — главным образом потому, что моё кулинарное приключение шло, мягко говоря, не по плану. Я стояла, глядя на то, что должно было быть едой, а сейчас больше напоминало место преступления с участием овощей, соуса и того, что с высокой долей вероятности являлось переваренным рисом.

— Так, — пробормотала я себе под нос, тыкая во что-то, что совершенно точно не должно было быть такого цвета. — Мы это исправим. Мы совершенно точно сможем это исправить.

Я попыталась перемешать рис с соусом, пытаясь соскрести пригоревшие куски со дна. Затем добавила ещё соуса — ведь очевидно же, что решением любой проблемы является добавление соуса, — надеясь размягчить массу настолько, чтобы её ещё можно было спасти.

— Почему оно так делает? — прошептала я в пустоту, пока смесь булькала с какой-то агрессией, словно взглянула на меня и решила дать отпор.

Я простояла неподвижно слишком долго с деревянной ложкой в руке, уставившись на сковороду так, будто могла силой мысли заставить её вести себя прилично.

Может, если я просто… помешаю по-другому?