Сначала ничего не менялось: он просто стоял, пока прилив омывал его ноги. Но затем вода начала преображаться. Едва различимое мерцание возникло под поверхностью — настолько тонкое, что я могла бы упустить его, если бы не смотрела столь пристально, но слабым оно оставалось недолго. Плотные полосы серебра и синевы начали растекаться по океану, словно трещины света, рождающиеся и расширяющиеся, разливаясь во все стороны от того места, где он стоял. Сияние становилось ярче с каждой секундой, озаряя воду мягким неземным мерцанием, и именно тогда меня осенило.

Я уже видела это раньше с утёса.

Большинство ночей я стояла наверху и смотрела вниз, просто любуясь этой красотой. Я всегда думала, что это просто очередная частичка магии Бухты полумесяца, ещё одна прекрасная, невозможная деталь, делавшая это место не похожим ни на какое другое. Но стоя здесь сейчас и наблюдая за этим в реальном времени, я осознала правду.

Все те ночи, когда я стояла на краю обрыва, глядя на светящийся океан и позволяя ему успокаивать мятущееся внутри беспокойство, — всё это время это был он.

Он сказал, что знает эту бухту, и теперь я понимала почему. Ещё до того, как мы встретились в тот день в его салоне, он бывал здесь, прямо подо мной, занимаясь тем, что для него было обычной рутиной, но для меня стало тем, чего я с нетерпением ждала каждый раз, когда замечала отблески во тьме. Даже после ночей, когда он уходил после наших приключений с ремонтом в духе передачи «Из руин в конфетку», я ловила взглядом это сияние внизу, и теперь знала: это всегда был он. То самое чувство трепета и восторга теперь лишь углубилось от осознания, что всё это время именно он творил эту магию.

Я больше не могла просто стоять и наблюдать издалека. Потому что прямо сейчас я была здесь, стояла прямо рядом с этим чудом, видя, как оно рождается у самого источника. И прежде чем я успела всё обдумать, ноги уже сами понесли меня к волнам.

Прохладная вода омыла мои ступни, когда я встала рядом с ним — теперь достаточно близко, чтобы по-настоящему увидеть это… по-настоящему увидеть его.

— Это так красиво, — выдохнула я, глядя, как серебристо-голубой свет струится по воде вокруг нас.

Вблизи это завораживало. Свет казался живым так, как я не могла до конца понять сверху с утёса; сияние закручивалось и тянулось вдаль, словно дышало в унисон с самим приливом. Я взглянула на него: что бы он ни делал, это определённо работало. Сейчас он выглядел лучше — ещё не восстановился до конца, но напряжение на его лице спало, а скованность в теле ушла, пока всё больше и больше этого света вытекало из него в море.

— Это моё? — спросила я, и мой взгляд снова скользнул к воде. — Это мои эмоции? Те, что ты вытянул из меня сегодня ночью?

— Да, — просто ответил он. — С примесью чувств от дневных клиентов. Но большая часть, — его глаза на мгновение метнулись к светящейся воде, — это ты.

— Это невероятно. Я не знала, что эмоции, которые ты забираешь, могут превращаться в такое, что они могут выглядеть столь красиво, особенно когда ощущались такими уродливыми и болезненными.

— Эмоции всегда красивы, — произнёс он, и его дыхание наконец выровнялось. — Неважно, какие именно. Страх, печаль, стресс, счастье, любовь — даже ненависть. Всё это прекрасно по-своему. Просто некоторые из них куда тяжелее удерживать и копить в себе.

Я никогда не думала об этом в таком ключе, но он был прав. Красота была даже в самых худших эмоциях. Наверное, её просто труднее разглядеть, когда ты сама проживаешь их. Но знать, что Октавиус, должно быть, перечувствовал все мыслимые эмоции под солнцем после каждого сеанса, и всё же мог стоять вот так и превращать их во что-то настолько захватывающее дух… это казалось отдельным видом магии.

— Ты всегда приходишь сюда? — спросила я. — Чтобы сбросить всё?

— Да. Здесь тихо, и большинство горожан не спускаются так далеко.

— Да, — мягко отозвалась я. — Я знаю.

Он взглянул на меня, и на его лице мелькнула тень любопытства:

— Знаешь?

— На самом деле я не спускалась сюда раньше, — призналась я, — но видела это с утёса. С тех пор как я приехала, бывали ночи, когда я замечала серебристо-голубое мерцание в воде — словно меня тянуло к нему. В смысле, это вроде как гипнотизировало и приносило мне какое-то утешение, когда ничто другое не помогало. — Я замялась, а затем добавила тише: — Так значит, это всегда был ты? Во все те разы, когда я видела свечение?

— Да. Это моё привычное место, — произнёс он с едва заметными нотками веселья в голосе. — Моя тихая маленькая бухта. Была таковой, пока кое-кто не решил обосноваться прямо над ней. — Он одарил меня озорной ухмылкой.

Я уже собиралась возразить, что имею полное право жить в собственном коттедже, как в голове щёлкнуло кое-что ещё.

— Постой… та ночь со штормом, — медленно произнесла я. — Когда ты заявился ко мне в коттедж… — Я запнулась, проверяя, правильно ли складываю кусочки мозаики. — Ты уже был здесь, внизу, и сбрасывал всё это?

— Да, — повторил он, а затем добавил — на этот раз тише: — Но не только ради этого.

— В каком смысле?

Его взгляд поймал мой — твёрдый и открытый так, как я не видела прежде: