Прежде чем я успел себя накрутить, я отвернулся и направился в ванную за полотенцем. Вернувшись, я старательно смотрел в сторону, протягивая его ей не глядя:

— Держи.

За моей спиной послышался мягкий шорох ткани, пока она раздевалась, и я попытался сосредоточиться на чём угодно другом. На стене. На дверном косяке. На всё ещё перекошенной дверце шкафа, которую я в конце концов для неё починю…

— Готово, — произнесла она мгновение спустя. — Я готова.

Я коротко кивнул, выждав ещё секунду, прежде чем повернуться, усилием воли собирая мысли и запирая всё лишнее на замок. Потому что речь шла о помощи ей — ни о чём более.

Без платья, пусть даже с полотенцем, аккуратно прикрывающим всё необходимое, между моими прикосновениями и её кожей больше ничего не стояло. Никаких преград — лишь тепло, мягкость и едва уловимые движения её тела под моими ладонями и щупальцами, пока я продолжал работать. И пока я касался её, я почувствовал кое-что ещё — то, что было там и раньше, под всеми прочими слоями, но теперь стало сильнее и отчётливее.

Желание.

Я ощущал его от неё и прежде, но не так. Она была возбуждена, и чем дольше я прикасался к ней, тем сильнее становилось это чувство.

Я продолжал, не позволяя этому сбить меня с толку. Потому что если бы я остановился — если бы позволил себе сосредоточиться на чём-то кроме поставленной задачи, — я не был до конца уверен, что смогу вернуть контроль.

— Кара, — тихо произнёс я, скорее чтобы прийти в себя, чем по какой-либо иной причине, — не шевелись.

— Я и не шевелюсь.

От её слов я понял: она действительно лежала неподвижно, и это у меня земля уходила из-под ног, когда я чувствовал каждый отголосок отклика, который вытягивали из неё мои прикосновения, каждую реакцию, на которой я старался не зацикливаться.

Время потеряло чёткость, и лишь когда я почувствовал себя совершенно опустошённым, я понял, что справился.

— Этого должно… — выдохнул я; дыхание вышло тяжелее, чем следовало. — Этого должно хватить на сегодня.

Она ничего не ответила, но её дыхание замедлилось, а тело полностью расслабилось — ещё один явный признак того, что моя работа здесь окончена, ведь я был уверен: она сейчас переживает то состояние опьянения, которое всегда испытывали мои клиенты после сеанса.

— Можешь одеваться, — произнёс я, уже отворачиваясь, прежде чем она успеет заметить моё состояние — то, каким бледным и обессиленным я, должно быть, выглядел.

Я вышел из комнаты, давая ей возможность одеться без посторонних глаз, и в ту же секунду, как остался один, почувствовал, как силы окончательно покидают меня. Мои ладони на миг упёрлись в стену в поисках опоры, дыхание сбилось, а сердце колотилось куда сильнее, чем следовало после процедуры, бывшей по всем меркам обычной рутиной.

Я на мгновение прикрыл глаза, пытаясь отделить своё собственное от того, что забрал из неё, но границы казались стёртыми. Потому что дело было не только в её болезненных переживаниях. Я ощутил её вожделение и влечение, и крошечная часть меня была рада узнать, что это взаимно, хотя я понятия не имел, что мне теперь с этим делать.

Я медленно выдохнул, проведя рукой по волосам и выпрямляясь, пока мысли разрывали меня на части. Потому что это меняло всё, и я не был уверен, что смогу с этим справиться.

9

.

Кар

а

Я чувствовала… легкость. Даже большую лёгкость, чем после нашего первого сеанса, и по тому опьяняющему, почти невесомому ощущению, которое я сейчас испытывала, я понимала: он снова сделал это.

Облегчение затопило меня после всего, что он забрал. Впрочем, оставалось одно чувство, которое он не мог забрать — то, которого я и сама не хотела бы лишаться, — то, что я чувствовала к нему. Чувства, которые за последние недели лишь окрепли, и я без тени сомнений знала: никакое количество сеансов не сможет их вытравить. Более того, я не хотела, чтобы они исчезали.

Я оправила платье, стараясь отогнать эту мысль прежде, чем она перерастёт во что-то большее. Мне не хотелось разрушить то хрупкое, что зародилось между нами. Он стал моим другом — человеком, встречи с которым я действительно ждала каждый день, — и если всё это было односторонним, я не была готова потерять его. Уж лучше оставаться просто друзьями, чем не иметь его в своей жизни вовсе, если такова цена.

Почувствовав, что хмель прошёл и я больше не ляпну чего-нибудь неловкого в таком состоянии, я вышла в коридор, готовая вернуться к ужину, который к этому моменту наверняка успел безнадёжно остыть, — и замерла.

Октавиус прислонился к стене, упёршись в неё одной рукой; голова его была слегка опущена, словно удержание вертикального положения требовало от него куда больше сил, чем следовало.

Это ведь ни в коем случае не было нормальной реакцией после сеанса, верно?