— Я знаю, — бросил я, лишь бы поскорее пережить этот вечер.

Я отвернулся, подошёл к столику и выбрал флакон с маслом морского фенхеля и белой ламинарии — что-нибудь мягкое, подходящее для первого визита. Я поставил его рядом со сложенными полотенцами, после чего указал жестом на массажный стол:

— Снимайте пальто и ложитесь сюда лицом вниз.

Она подчинилась, хотя и не раньше, чем ещё раз окинула комнату взглядом, задержав его ровно настолько, чтобы стало ясно: она не просто осматривается. Похоже было, что она составляет карту помещения, отмечая двери, окна или их отсутствие, будто прикидывает возможные пути к отступлению. Такая настороженность рождается из привычки, а не из любопытства.

Впрочем, светские беседы меня не интересовали — я просто хотел поскорее с этим покончить. И всё же я поймал себя на том, что наблюдаю, как она осторожно снимает пальто, стараясь не пялиться слишком долго. Даже если она и была не вовремя, смотреть на неё было приятно.

Её платье словно сошло со страниц журнала тысяча девятьсот пятидесятых годов: приталенное так, что сидело на ней безупречно, подчёркивая мягкие изгибы и некую утончённость. Простая жемчужина покоилась у неё на ключицах, закреплённая на цепочке, оплетённой изящной серебряной спиралью. Вещица была скромной, но элегантной — либо очень качественной подделкой, либо, что вероятнее, семейной реликвией, передававшейся по её роду, кем бы ни были её предки. Я бы предположил кровь морских ведьм, раз уж она выглядела вполне по-человечески. С другой стороны, я в данный момент тоже сошёл бы за человека, спрятав свои щупальца.

— Итак, — произнёс я прежде, чем успел себя остановить, пока любопытство брало верх, а я разглядывал её, раздражаясь на самого себя за то, что вообще вступаю в разговор, — у вас есть родные в городе?

— Были, — ответила она быстро, почти слишком быстро. — Мой, эм… троюродный… то есть четвероюродный брат жил здесь много лет назад, пока не перебрался на западное побережье. Сами знаете, каковы морские феи.

Ага. Значит, частично морская фея.

В этом был смысл. У них была привычка скрещиваться с людьми — этими самыми вечно похотливыми созданиями, — разбавляя свою кровь из поколения в поколение. Но даже намёка на родство хватало, чтобы получить доступ в Бухту полумесяца. Подобные места предпочитали оставаться… избирательными.

— И каковы же они? — спросил я, даже не заметив, как скатился в ту самую пустую болтовню, к которой, как сам себе твердил, не питал никакого интереса.

— Ой, ну знаете, — сказала она с прерывистым смешком, прозвучавшим фальшиво, — они довольно ветреные. Плывут туда, куда унесёт море. Полагаю, моего… — она запнулась в нерешительности, — пятиюродного брата унесло именно на западное побережье.

Я слегка приподнял бровь:

— Вы имеете в виду троюродного… или четвероюродного?

Она нервно рассмеялась, и по тому, как едва заметно напряглись её плечи, у меня создалось отчётливое впечатление, что этот разговор доставляет ей ничуть не больше удовольствия, чем мне.

Отлично. По крайней мере, в чём-то мы сошлись.

— Просто ложитесь на стол, — сказал я, поворачиваясь, чтобы подготовить масла. Когда щупальца вырвались из моей спины, она ахнула. Это не было страхом, скорее её просто застали врасплох. То, как её глаза следили за ними, заставило что-то внутри меня шевельнуться, и под кожей поднялась волна тепла. Она словно никогда прежде не видела оборотня-осьминога, и от того, как она смотрела на меня, впитывая каждую деталь, моё тело отреагировало так, как мне не нравилось… или всё-таки нравилось.

— Вопрос, — произнесла она, и я был почти благодарен ей за это, за возможность отвлечься от собственных мыслей. Её взгляд задержался на моих щупальцах, а на лице появилось нечитаемое выражение. Я не чувствовал от неё вожделения, лишь нерешительность, гадая, был ли это страх или нечто близкое к отвращению.

Будучи оборотнем, я мог выбирать частичный оборот, выпуская на волю только щупальца, пока остальное тело сохраняло более привычный, человеческий облик. Годами живя в Японии, я скрывал свою сущность, так что это стало моей второй натурой. Впрочем, я уже давно не оборачивался полностью, и в том, чтобы выпустить щупальца наружу, было некое облегчение.

Они выглядели как любые другие щупальца осьминога, только длиннее и толще, обычно оранжевого оттенка. Цвет мог меняться в зависимости от окружения или, что чаще случалось при моей работе, от эмоций — варьируясь от нежно-розового до глубокого оранжевого и тёмно-багрового. Они были куда крупнее, чем у обычного осьминога, разительно отличались от них, и люди обычно реагировали одним из двух способов: либо с неприязнью, либо с непреодолимым влечением.

Так к какому типу относилась она?

Я замер, и мои пальцы на миг застыли над стеклянным флаконом:

— Что?

— Эм… эти штуки…

— Щупальца, — поправил я, впустив в голос раздражение от того, что принял с её стороны за осуждение.