Никто не знал, насколько сильно поглощение истощает моё собственное тело. Им было проще убедить себя, что это обычная сделка: я забираю то, о чём просили, удерживаю и избавляюсь от этого без всякого вреда, отпуская их счастливыми клиентами, забывшими о стрессе. Я никому не позволял увидеть, сколько всего копилось внутри меня и как оно оседало под поверхностью.

Тем не менее эта грязь просачивалась во всё. Иногда я даже не мог понять, тяжесть ли работы или моя собственная натура заставляла меня казаться угрюмым мудаком. Нет, не казаться, — поправил я себя. — Я и был угрюмым мудаком, предпочитавшим уединение вне работы.

На людях я оставался тем самым спокойным, сдержанным оборотнем, какого они ожидали увидеть, никогда не позволяя им наблюдать, как я выпускаю всё это в волны. Эта часть принадлежала только мне — тихий ритуал и моя единственная настоящая отдушина. Именно это напоминало мне, зачем я продолжаю заниматься этим, даже когда нести чужие эмоции становилось невыносимо.

Со стороны весь процесс наверняка казался простым, но на деле всё было иначе. У стресса и страха были зубы, которыми они обожали вгрызаться, а печаль не выскальзывала из тела без труда. Она цеплялась и зарывалась глубоко, пока не оседала в самых костях и душе человека.

Было тяжело, но у меня были свои правила: вовремя закрыть запись, приглушить свет и спуститься к бухте прежде, чем поглощённые эмоции превратятся в нечто, способное взять надо мной верх. И поскольку я отлично знал своё дело — и, судя по всему, был достаточно глуп, чтобы продолжать им заниматься, — бизнес продолжал работать.

Последней записью на тот вечер был оборотень — морской лев по имени Кёртис, чья челюсть была сжата так сильно и долго, что я на миг даже забеспокоился, не треснут ли его зубы от такого давления. Первые десять минут он упорно твердил, что у него «всё отлично», будто признание обратного сделало бы его менее собранным — просто очередной оборотень, которому нужен обычный массаж без всякого эмоционального багажа. Эта иллюзия продержалась недолго — как и всегда, — и следующие двадцать минут он полностью расклеивался на глазах.

Слова вырывались из него рваными всплесками, пока мои щупальца разминали его плечи и шею, снимая напряжение, которое он наверняка таскал в себе неделями. Стресс пропитал каждую сферу его жизни: нехватка товара на складе, двоюродный брат, ворующий прибыль из бизнеса, и мать, воспринявшая его самостоятельность как предательство и уверенная, что его переезд означает, будто он «меньше её любит». Всё вместе это сливалось в тяжелейшую смесь стресса и вины.

К тому времени как он ушёл, его дыхание выровнялось, а напряжение заметно покинуло тело. Мои щупальца впитали всё до последней капли, втянув это в меня, и чужой стресс просочился по всему моему телу, оставляя меня напряжённым и взвинченным до предела.

После его ухода я остался в процедурном кабинете, упёршись ладонями в край массажного стола, пока щупальца простирались за моей спиной. После дневной работы они потемнели до более глубокого оранжевого оттенка, и каждое из них едва заметно подёргивалось от остаточных эффектов.

Спустя мгновение я втянул их — не для того, чтобы принять более человеческий облик (здесь в этом не было необходимости, как в Японии), а потому, что мне нужно было перестать смотреть на их движения, пока я пытался продышаться сквозь всё, что принял на себя за день.

Я знал, что мне придётся сбросить всё до капли в ту же секунду, как я закроюсь.

К счастью, сама комната всегда возвращала мне душевное равновесие. Минималистичный дизайн, стойкий аромат соли и янтарных масел, мебель из плавника — всё несло в себе тот же спокойный, незыблемый покой, что и бухта.

«Присоски и безмятежность» находились в более тихом конце города. Снаружи здание выглядело скромно: матовые стеклянные окна, резная деревянная вывеска в виде закручивающейся волны и музыка ветра из ракушек и серебряной проволоки, которая, как утверждала Мина, придавала заведению «умиротворяющую» атмосферу.

Внутри всё было продумано до мелочей: от приглушённого золотистого освещения до тёмных кедровых стен, гармонировавших с витавшим в воздухе запахом янтаря и соли. Само помещение было простым, всего четыре комнаты: приёмная зона для клиентов до и после сеанса, процедурный кабинет, мой кабинет и комната ожидания, которую Мина изо всех сил старалась сделать уютной, время от времени привнося свои штрихи, стоило ей решить заняться «декорированием».

Даже несмотря на принесённые ею безвкусные безделушки, я изо всех сил старался поддерживать ощущение безмятежности во всём пространстве. Это делалось намеренно, даже вынужденно: если мне предстояло проводить дни, поглощая столько эмоций, мне нужно было место, где я мог бы прийти в себя без необходимости бегать к волнам после каждого отдельного клиента.