К тому времени как я закончил, всё её тело обмякло, и я понял, что забрал большую часть её тягот, если не все. Я отступил назад, поводя щупальцами: то, что я впитал из одной лишь неё, ощущалось как недельная норма напряжения, и я уже чувствовал, как оно начинает оседать слишком глубоко под моей кожей.

— На сегодня достаточно, — произнёс я.

Кара издала тихий, явно недовольный звук в отверстие подголовника:

— Уже? Но мне ведь было так хорошо, — сказала она всё тем же голосом человека, который слегка перебрал со спиртным.

— Что ж, с вас хватит.

Она подняла голову; волосы теперь были ещё более растрёпанными, чем прежде, а на одной щеке остался слабый след от складок ткани. Её взгляд был затуманен, но выглядела она расслабленной и умиротворённой — так разительно отличаясь от того комка нервов, который вошёл сюда меньше часа назад.

— Вы говорите утешительные вещи наименее утешительным способом из всех возможных, — пробормотала она.

— Мне платят не за утешение.

— Вообще-то именно за него. Разве не в этом вся суть вашего бизнеса?

Что ж, тут она меня подловила, но я не собирался втягиваться в полноценную словесную перепалку:

— Просто помолчите, пожалуйста, и садитесь не спеша, — сказал я, пытаясь заставить её шевелиться, потому что мне нужно было сбросить всё это как можно скорее.

Она перекинула ноги через край стола и посидела так мгновение, упираясь руками по бокам и глубоко дыша; на неё накатила та привычная затуманенность, которая, как я знал, вскоре пройдёт.

— Я годами не чувствовала себя настолько расслабленной, — произнесла она почти с благоговением.

Что-то в моей груди сжалось от искренности в её тоне, и это чувство почему-то переросло в гнев — не на неё, а на того, кто или что сделало эту фразу чистой правдой.

Я первым отвёл взгляд, потянулся за флаконом с маслом и закрутил крышку с нарочитой сосредоточенностью, лишь бы занять себя хоть чем-то, пока всё, что я держал в себе, не подтолкнуло меня сказать лишнего.

— Выпейте воды, когда придёте домой, — сказал я ровным тоном. — Завтра ваше тело ощутит освобождение ещё сильнее.

Она соскользнула со стола и потянулась за пальто, двигаясь с лёгкой дезориентацией человека, который ненадолго покинул собственное тело и ещё не вполне нашёл дорогу обратно, направляясь к выходу в приёмную.

— Спасибо, — сказала она.

— Вам стоит прийти снова, — услышал я собственный голос прежде, чем успел принять осознанное решение. Разум твердил, что с ней пора покончить — что это должен быть не более чем разовый сеанс, — ведь если в ней осталось ещё столько же, мне придётся освободить целый день, чтобы справиться с тем, что она чувствует. И всё же что-то во мне противилось этому выводу. Пусть принимать столько боли и было тяжело, я не считал правильным, чтобы она продолжала нести её в себе, когда я мог с этим что-то сделать.

Её брови слегка приподнялись, и на лице снова промелькнуло любопытство пополам с весельем:

— Это был профессиональный совет или пугающий приказ?

— И то и другое.

Она кивнула, будто этот ответ всё объяснял, и мгновение спустя уже ушла. Я стоял на месте ещё несколько секунд после того, как затих перезвон ракушек, вслушиваясь в затихающий ритм её шагов снаружи, пока они растворялись в ночи. И словно по сигналу, в дверном проёме появилась Мина с именно тем выражением лица, которое мне меньше всего хотелось на нём видеть.

— Нет, — сказал я, уже зная, что она собирается донимать меня расспросами о сеансе с Карой.

— Я ничего не сказала.

— Ты собиралась.

Она скрестила руки на груди, непринуждённо прислонившись к дверному косяку:

— Любопытно, — произнесла она, изучая меня. — Она либо начало ужасного решения, либо избавление от твоих проблем с характером, — продолжала Мина, совершенно невозмутимая. — А возможно, и то и другое.

— Она просто клиентка.

Губы Мины дёрнулись, словно она сдерживала нечто куда более язвительное:

— Угу-м.

Я хотел продолжить спор, оборвать этот разговор прежде, чем он зайдёт куда-то ещё, но тяжесть страха и стресса Кары всё ещё давила на меня изнутри, и я понял, что у меня нет сил тратить энергию на бурную фантазию Мины.

Я запер салон на ночь, пока Мина отправилась навстречу своей погибели — в смысле, на праздничный ужин в честь годовщины, — и ноги сами понесли меня к бухте без всяких осознанных мыслей. На этом этапе это был уже чистый инстинкт, тяга, такая же неотвратимая, как сам прилив: нужно было сбросить всё как можно скорее.

Я шёл быстрее обычного, и под кожей у меня закипало раздражение. Я ненавидел это ощущение и мог лишь представить, каково приходилось Каре — той, в чьей крови, судя по всему, что я ощущал, человеческого было куда больше, чем магического… если магия в ней вообще была.