— Мне стало её жаль, — продолжала она поверх моих слов, словно я и вовсе ничего не говорил. — Потому что когда я сказала, что мы закрыты, она выглядела такой грустной и разочарованной, будто была готова развернуться и извиниться за то, что вообще существует, и теперь я чувствую себя виноватой, что выставила её. Вот я и сказала, что спрошу, и… ну, вот мы здесь.

Я сложил простыни с куда большим остервенением, чем требовалось; накрахмаленная ткань звучно хлопнула в моих руках.

— Твоё чувство вины — не моя чрезвычайная ситуация, — сухо отозвался я. — Если только ты не пытаешься избежать того кошмарного сюрприза, что состряпала Сандра, оставшись здесь допоздна, пока он окончательно не станет несъедобным.

— Вовсе нет, — ответила Мина чуть быстрее, чем следовало. — Ладно, ну… может, самую малость. Ты же знаешь, как отвратительно она готовит, — призналась она совершенно без стыда. — Но дело не в этом. Клиентка, которая зашла, — новенькая в городе, и мне не хотелось бы, чтобы она почувствовала себя здесь лишней.

Я слишком хорошо знал свою секретаршу, чтобы упустить то, о чём она умалчивала. У Мины была слабость к людям, особенно к тем, кто выглядел так, будто ещё не прижился здесь. Но это не отменяло того, что она попутно, весьма удобно для себя, избегала кулинарной катастрофы, ожидавшей её дома. И всё же ничто из этого не отменяло факта, что я был истощён, а моё тело уже зудело от желания очиститься, пока перегруз не превратил меня в нечто куда менее дееспособное, чем я чувствовал себя сейчас. Если люди считали меня мудаком сейчас, они и понятия не имели, насколько всё могло стать хуже, задержи я эмоции клиентов внутри себя слишком надолго.

Я прошёл мимо неё в коридор, уже покончив с этим разговором и приняв решение:

— Тогда пусть запишется на завтра.

— Она выглядит так, будто ей это очень нужно именно сегодня, — сказала Мина, без колебаний пристроившись за мной следом. — А ещё она хорошенькая.

Я остановился и медленно повернул голову в её сторону с совершенно бесстрастным лицом:

— Я урежу тебе зарплату. — Будто смазливое личико могло каким-то образом перевесить мою потребность перезагрузиться и вернуться к тому спокойному, дееспособному оборотню-осьминогу, которым я обычно был… ну, по крайней мере, большую часть времени.

— Ой, перестань. Хотя бы просто познакомься с ней, а потом сам скажи ей перенести запись.

Мина знала меня слишком хорошо. Она знала, что, несмотря на моё вечно кислое настроение, у меня не хватало духу отказать нуждающемуся в помощи человеку, если тот стоял прямо передо мной. Собственно, это и было одной из главных причин, почему я её нанял: чтобы она играла роль злодея, когда я сам не мог себя заставить. К несчастью, сегодня вечером она решила не применять этот полезный навык. И по мере того как моё терпение истончалось с каждой секундой, становилось ясно, что этот разговор не закончится, пока я не уступлю.

— Ладно, — бросил я наконец, развернувшись и зашагав к приёмной.

Зона ожидания находилась сразу за стойкой администратора и почему-то выглядела ещё более захламлённой декором Мины, чем утром, напрочь разрушая тот покой, который я старался поддерживать. И всё же сильнее всего выделялась женщина, одеревенело сидевшая на диване, — я мог лишь предположить, что это и была новая жительница Бухты полумесяца. Я мало что слышал, но знал достаточно, чтобы с первого взгляда распознать незнакомое лицо.

Она встала в то же мгновение, как заметила меня — чересчур поспешно, сотканная из одной лишь нервной энергии и неуверенных движений, едва не запутавшись в собственном пальто, пока поднималась на ноги. И что-то в моей груди неожиданно кольнуло интересом прежде, чем я успел это пресечь.

Слово «хорошенькая» казалось слишком слабым упрощением со стороны Мины — у неё вообще была привычка преувеличивать, но в этот раз её слова и близко не отдавали девушке должного. Она была великолепна.

Волнистые золотисто-каштановые волосы обрамляли её лицо, уже выбиваясь из любой причёски, которой она пыталась их усмирить; мягкие пряди ловили свет, падая на плечи. Её глаза были бледно-зелёными и выразительными, отражая те самые эмоции, что я уже улавливал, а по переносице и щекам рассыпались веснушки — неброские, но вполне различимые в мягком сиянии ламп.

Пальто облегало её фигуру ровно настолько, чтобы я мог различить мягкие изгибы под тканью, наряду с намёком на что-то вроде летнего платья в цветочек под ним. В её мягких формах чувствовалась подлинность — совсем не похоже на женщин, пытающихся втиснуть себя в навязанные обществом стандарты совершенства. Нет, эта женщина была естественной, настоящей. На первый взгляд я мог бы подумать, что она твёрдо стоит на ногах и даже уверена в себе, но стоило мне почувствовать её, как я понял: её сковывало совсем другое. На неё буквально давил неподъёмный эмоциональный груз.