Я знаю, что он пьет черный кофе стоя, опираясь на стойку и глядя на океан через стекло, будто ведет с ним беседу. Я знаю, что он читает перед открытием бара — в основном мифологию, толстые книги с потертыми корешками, которые он аккуратно перелистывает. Я упоминала, что у меня слабость к рукам? Мужественным, таким, которые выглядят так, будто видели и переделали много работы, с мозолями и венами. Особенно наблюдать, как он нежно касается страниц…

Так трудно не позволить этим мыслям хлынуть потоком, потому что я также знаю, что он тренируется. Обычно после того, как поплавает. Я оставляла окно приоткрытым, чтобы впустить соленый воздух, что, конечно же, означает, что я слышу движения, дыхание и иногда низкий стон, который я предпочитаю интерпретировать как усилие и абсолютно ничего больше.

Я не спускалась вниз в это время, хотя уже проснулась. Я оставалась в мансарде, под одеялом, если не выглядывала в окно.

Ракушка постоянно говорит мне, что нет никаких границ. Он должен быть моей истинной парой, и фальшивые отношения были бы намного проще, если бы мы на самом деле касались друг друга. Может, целовались бы пару раз. Одежда вообще была бы опциональной.

Сегодня, однако, мне нужна вода.

Я забыла принести стакан наверх прошлой ночью, и мое горло чувствуется, как наждачная бумага.

Я говорю себе это, когда босиком спускаюсь по лестнице в пижамных шортах и огромной футболке, с растрепанными волосами, без лифчика, так как сейчас полседьмого утра, и я предположила, что тренировка все еще продолжается, потому что слышала, как он только начал.

У меня внутри все переворачивается, когда я вижу Лиама в пространстве между кухонным островком и навесными шкафами — он печатает на телефоне, опираясь на островок. Его футболка снята, волосы распущены и влажные от пота, серебряные пряди прилипли к шее и плечам. Он стоит ко мне спиной, что означает, что у меня беспрепятственный обзор его мышц, татуированная рука слегка напрягается при движении пальцев. И я упоминала, что я слаба к мужчинам с татуировками? Они тянутся от его предплечий вверх по бицепсам и по одной стороне ребер — это похоже на волны, таблицы приливов и что-то, что выглядит как старый шрифт, все это движется вместе с ним, пока он дышит.

Я останавливаюсь на последней ступеньке.

Мне следует вернуться наверх. Мне абсолютно точно следует развернуться и подняться обратно и ждать, пока он закончит и наденет футболку, станет человеком, на которого я могу смотреть без того, чтобы мой мозг закоротило.

— Мы пялимся.

Лиам поднимает взгляд после того, как Шелли говорит это, затем выпрямляется и быстро оглядывает меня.

— Доброе утро, — говорит он так, будто не стоит тут такой.

— Вода, — говорю я, что не является приветствием, но единственное слово, которое доступно моему мозгу. — Я просто ищу воду.

— Как же неловко. — Великолепно. Даже ракушка смущается за меня.

Мы оба смотрим друг на друга, между нами проскальзывает неловкий смешок, но мы также не отводим взглядов.

Это отличается от других раз. Подшучивания, комментарии ракушки, отшучивание — это был привычный паттерн. Он говорит что-то почти-флиртующее, ракушка говорит что-то безумное, я смущаюсь, мы оба притворяемся, что это забавно, и двигаемся дальше.

Но смешок позади нас, и мы все еще стоим здесь.

Он смотрит на меня этими золотисто-карими глазами, и они не защищены. Они не осторожны. Они открыты так, как я не видела раньше, и я понимаю, что он не надевает маску обратно. Он просто стоит там, тяжело дыша, потный, без футболки, и смотрит на меня так, будто пытается запомнить, как я выгляжу в полседьмого утра без макияжа и со спутанными волосами.

— Его зрачки расширены, и его дыхание изменилось, когда он увидел нас.

О, это мне не стоило бы слышать. Признаюсь… что-то электрическое зажигается в моем животе, особенно когда теперь его очередь сверлить взглядом ракушку. Значит, это правда?

— Мне нужно пройти мимо тебя, — тихо говорю я, прочищая горло и глядя на холодильник за ним, где стоит фильтрованная вода. — На кухню.

— Ага, — говорит он, но не двигается. Затем он слегка качает головой и отрывается от опоры, будто не собирался застревать в этом. То доброе, дружелюбное выражение возвращается, как фасад, который он носит для всех остальных.

Затем я напоминаю себе, что выгляжу как полный ужас.

Я делаю шаг вперед с этим напоминанием, зная, что ничего не произойдет, пока я так выгляжу, и он отступает в сторону. В ту же сторону. Мы делаем ту ужасную, клишированную вещь, когда оба пытаемся пойти в одном направлении и оказываемся ближе, чем были.

— Прости…

— Нет, я…

Я иду налево. Он идет налево. Мы оба замираем, наши взгляды снова встречаются, и мы осознаем, насколько это нелепо. Он выше меня, так что я смотрю снизу вверх.

— Просто…

— Если ты…

Затем эта стена, кажется, снова рушится с его взгляда, и это желание возвращается, когда он, похоже, просто решается.

Лиам кладет руку мне на бедро.