Он улыбается мне, и я слегка запинаюсь в движениях, прежде чем решительно найти сумку с ноутбуком. Я проверяю, что там есть… да, наушники, зарядки и мой зеленый Bluetooth-мышь.

— Она, возможно, действительно та самая, и у нее классная задница… — Я резко оборачиваюсь и вижу на его лице выражение чистого ужаса. — Талассе нельзя трогать эту.

Это был не мой голос, доносящийся из ракушки.

А его.

Низкий. Хриплый. Отчетливый. Разносится из моей сумки внизу и поднимается через открытую мансарду, как признание, которое никогда не должно было быть услышано.

Тишина, наступившая после, настолько громкая, что у нее есть текстура.

Я смотрю на него. Он смотрит на меня. Его челюсть сжата, золотисто-карие глаза широко открыты, и на его лице застыл очень конкретный ужас, который я узнаю, потому что он такой же, какой я носила два дня.

— Это, — очень осторожно говорит он, — никогда не случалось раньше.

Я ухмыляюсь так широко, прикусывая нижнюю губу зубами и кивая.

— Ладно, знаешь что, — говорю я, указывая на него. — Это забавно слышать. — Я подхожу к балкону. — Спасибо, Шелли.

Он прочищает горло.

— Шелли?

— Она заслужила имя после того, как поделилась тем, что тебе нравится моя задница. — Я хватаю сумку и закидываю ее на плечо, изо всех сил пытаясь сдержать улыбку.

— Может, мы все-таки сбросим ее с обрыва, — говорит он сквозь стон. Его голос звучит напряженно так, что я бы сочла это забавным, если бы мое сердце не пыталось выпрыгнуть из горла, потому что он явно чувствует себя особенно защитником по отношению ко мне. И ему нравится моя задница. Он что, смотрел на нее, когда я стояла к нему спиной?

— Знаешь, возможно, я была немного поспешна в этом предложении. — Я следую за ним вниз по лестнице, разглядывая его волосы с новой мыслью о том, каково это было бы прикоснуться к ним…

— Интересно, сожмет ли он нашу задницу, когда будет целовать. Я люблю хороший шлепок.

— Ладно, — говорю я. — Может, мы все-таки заедем сбросить ее с обрыва.

Когда я добираюсь до низа лестницы, я замечаю огромную перемену в том, как он медленно поворачивается, чтобы посмотреть на меня. Его вежливая поза с руками в карманах сменяется более расслабленными плечами, руки опущены, будто он может их использовать.

Самое главное — выражение его глаз уже не дружелюбное, как раньше. Это длится недолго, но, о боже, я думаю, у него есть сторона, которая заставляет бабочек агрессивно порхать у меня в животе.

— Тебе такое нравится?

У меня отвисает челюсть.

— Прости?

Он ухмыляется мне, затем засовывает эти жилистые руки обратно в карманы.

— Нам нужно купить намордник для этой ракушки.

— Ну, — говорю я, снова перекидывая сумку через плечо. — Теперь ты знаешь, что я чувствую… Могу я просто оставить ее здесь?

— Да, не вижу причин, почему нет. Этот дом защищен. Магически, во всяком случае. Пока она с одним из нас или здесь, должно быть безопасно.

Я несколько раз киваю со вздохом, наблюдая, как Лиам хватает несколько вещей, готовясь, похлопывая по заднему карману, будто проверяет ключи и бумажник. Когда он поворачивается ко мне, его защита снова спадает, прежде чем волна ответственности восстанавливает ее.

— В любом случае, я могу вести, если хочешь.

Мы стоим и снова обмениваемся тем странным взглядом, когда смотрим друг на друга, раз за разом, пока океан дышит сквозь стены.

— О, да, ты можешь вести.

Я клянусь, он собирается задать вопрос, который идет из глубины его разума, но короткий вздох убирает его, и он кивает на входную дверь.

— То есть это всегда так? С ракушкой? — спрашиваю я. Несмотря на то, что я смущена, я не бесстыдна. — Где ты остаешься с кем-то, а потом вы, может быть, флиртуете, и все такое?

Красивая ухмылка собирает морщинки в уголках его теплых карих глаз.

— Нет, обычно так не бывает.

Ну блядь. Эти бабочки захлопали еще сильнее. Я хочу немедленно узнать больше, понять, считает ли он меня красивой — Фредди Браун! Мне нужно взять себя в руки. Я живу в семи часах отсюда. Я не могу здесь ни в кого влюбляться!

Мы оба идем к его машине, которая оказывается черным пикапом, который, как он утверждает, использует, чтобы помогать местным с оборудованием. Мне приходится забираться в него, и я замечаю, что внутри довольно чисто. И слабо пахнет его одеколоном? Он кладет руку на руль, сжимая его так, что я никогда не пойму, почему это так сексуально…

— Он так хорошо пахнет.

Мы оба встречаемся взглядами, будто услышали призрака, затем его глаза скользят по мне и по полу пассажирского сиденья.

— Ты не взяла ее, да? Я не вижу твоей сумки.

— Нет, она в твоем доме.

Я хватаю сумку с компьютером и чувствую слабейшее биение внутри. — Что… — начинаю я, роясь внутри. Не трудно почувствовать тепло, и я вытаскиваю ее, как животное, которое последовало за нами, и смотрю на Лиама. — Я не клала это туда.