Не прикосновение. Не случайность. Его ладонь ложится на изгиб моего бедра, твердо и уверенно, и он удерживает меня на месте. Нежно, но полностью. Будто ставит меня именно туда, где ему нужно, чтобы пройти. Его пальцы вдавливаются в тонкую ткань моих пижамных шорт, большой палец касается полоски голой кожи между шортами и футболкой, и моя нервная система отключается.

Он проходит мимо меня. Плавно. Будто ничего не случилось.

Это было не «ничего».

— Сделай это снова.

Его рука скользит по моему бедру, задерживаясь на полсекунды дольше, чем нужно, а затем он уже позади меня и направляется в свою комнату, а я стою на кухне со стойкой за спиной и рукой на бедре, там, где только что была его рука.

— Я выйду через минуту, чтобы приготовить завтрак, — говорит он через плечо, как нормальный человек, говорящий нормальные вещи, а не мужчина, который только что перестроил мою молекулярную структуру одним прикосновением.

Я слышу, как включается душ, а я все еще стою там столько времени, сколько никогда не признаю. Затем я наливаю воду, выпиваю весь стакан залпом, наливаю еще, тоже выпиваю и опираюсь на стойку, живот слегка ноет.

Ракушка светится на стойке рядом со мной. Теплая. Пульсирующая. Почти нежная.

— Мы пропали.

Я почти удивлена тем, насколько мягким и нежным было это утверждение, будто она говорит сама с собой больше, чем со мной.

Но как я могу с этим спорить?

Глава 11

Я коснулся ее бедра и до сих пор чувствую это в руке.

Такого не должно быть. Остаточные ощущения случаются, но не такие. Моя ладонь гудит с половины седьмого утра — призрачное тепло в точной форме ее тазовой кости, будто моя рука отказывается забывать то, что узнала. Мельчайшее представление об изгибах ее тела.

Я наливаю пинту для завсегдатая, не глядя, уже будучи в баре. Мои руки знают эту стойку лучше, чем что-либо еще, что полезно, потому что мой мозг абсолютно бесполезен с тех пор, как Фредди Браун спустилась по моей лестнице в пижамных шортах с растрепанными волосами и обнаженным плечом, глядя на меня так, будто я был тем, на кого стоит смотреть.

Кажется, ракушка на этот раз права…

Она предназначена мне.

Фредди сейчас в конце стойки. На том же месте, что и каждый вечер на этой неделе — с открытым ноутбуком, наушниками и безалкогольной дайкири, на салфетке которой выступил конденсат. Она печатает рывками — быстро и интенсивно, — а затем останавливается и смотрит на экран, будто спорит с ним. Иногда она беззвучно проговаривает диалоги. Иногда смеется над собственными словами — так тихо, что никто другой этого не слышит, но я слышу это через весь бар каждый раз.

Я замечаю все, что она делает, даже не пытаясь. То, как она заправляет волосы за левое ухо, когда сосредоточена. То, как она грызет ноготь большого пальца, когда застревает. То, как она напевает то, что играет в наушниках, не осознавая этого. То, что она ворует оливки из подноса с гарниром, когда думает, что я не смотрю, но я всегда смотрю. И пополняю оливки.

Сегодня утром, когда моя рука была на ее бедре, а ее кожа была теплой под моим большим пальцем, в груди вспыхнуло что-то, чего я не чувствовал шесть лет. Будто сдвинулся фундамент, или лед треснул по разлому, который слишком долго держался.

Это вызывает во мне страх и тревогу, потому что если Таласса узнает, что Фредди, возможно, моя истинная пара, то она в опасности? Я протираю бокал дольше, чем нужно, зацикленный на том, что мне делать, чтобы защитить маленькую писательницу в моем баре.

Кира появляется рядом.

— Ты пялишься.

— Я наблюдаю.

— Она правда та самая? — допытывается она, слегка щурясь.

— Тебе разве не нужно убирать столики? — спрашиваю я, останавливая руки и сверля ее взглядом.

— Убрала двадцать минут назад. Ты не заметил, потому что был слишком занят наблюдением. — Она скрещивает руки. — Луманари через неделю. Ты ведешь себя так, будто тебе нужно поддерживать это шесть месяцев или что-то в этом роде.

— Я знаю.

— Так что же тебя так взъерошило?

Потому что она другая. Мы вращаемся друг вокруг друга в доме, как два магнита, стремящиеся притянуться, и каждое случайное прикосновение заставляет нас обоих в панике искать расстояние.

Я думал о том, что произойдет, когда другие поймут, что она другая? Как Кира сейчас?

Таласса сожрет это заживо.

— Она другая, Кира, — говорю я, ставя бокал. — Я думаю, она… ну, знаешь… та самая.

Ее глаза расширяются от восторга, будто она получила инсайдерскую информацию о сочном скандале, затем ее лицо становится серьезным от беспокойства.

— О, морская сука это возненавидит.

— Я в курсе.