Горько-солёные капли текли по лбу, маска на скулах давно стала мокрой насквозь. Катя снова и снова промокала мне лицо салфеткой, но чаще пот приходилось просто смаргивать, чтобы не отводить взгляда от операционного поля. Взгляда, в котором больше не было чёрно-белых мух или расфокусирующих полей по краям картинки. Потому что их я тоже не мог себе позволить. Не должен был.

Зажим случайно коснулся осколка, маленького, рваного кусочка фашистского металла, застрявшего в ткани, в такой опасной близости от левого желудочка. Я на долю мгновения остановился, прислушиваясь к себе, к своим пальцам. Сердце Оксаны по-прежнему билось, она дышала, и я обязан был сделать так, чтобы это биение и это дыхание не остановились. Поэтому сам дышать перестал.

Пулёвки нырнули в ладонь сами собой. Так делала Оксана, так она учила всех девчат: инструмент подавать доктору таким образом, чтобы ему не нужно было перехватывать удобнее, тратя бесценные мгновения. У каждого хирурга были свои приёмы и привычки, пусть и похожие, но всё же индивидуальные. Хорошая сестра знала их все. Моя жена была лучшей сестрой. Нет, не была! Она и есть лучшая!

Я подвёл щипцы к осколку и медленно, очень медленно, потянул на себя. Металл поддался. Вышел. Я отбросил его в лоток вместе с инструментом, не глядя. И приступил к восстановлению.

Закончил через два часа. Закончил, наложив последний шов на её спину, залитую йодом и кровью. Йода теперь было больше. Шов был ровный, аккуратный, как и всё прочее, касающееся работы, что я делал прежде. И, глядя на него, я впервые за всё время операции позволил себе вдохнуть полной грудью, до боли, до хрипа.

Когда смог отвести наконец взгляд от шва, наложенного мной на родную спину, свист и визг в голове тише не стал. И на Колю, сидевшего в головах Оксаны, я посмотрел чисто машинально. У него на боку и на щеке тоже были свежие швы. Он аплодировал. И плакал. И Климова, стоявшая рядом с ним, плакала. От неё это было, наверное, вполне ожидаемо. От Покровского и Костаковой, замерших по обе стороны от Маруси — нет.

Николай Сергеевич стоял, прижав руки к груди, и по его щекам текли слёзы. Он не скрывал их и не стеснялся. Тощая Костакова, всегда такая сдержанная на людях, сейчас рыдала, уткнувшись в плечо Маруси.

— Поставьте мне табуретку в её палате. Я буду рядом, — прошептал я, снова глядя на Оксану.

Спину ей накрывали стерильной салфеткой. Светлый локон на шее шевелился в такт ударам сердца. Оно билось, значит, она жила. Значит, жил и я. И даже если чёртов визг в голове не прекратится никогда — не важно. Ничего не важно, ничего не имеет значения, кроме вот этого еле различимого покачивания светло-русых волос на шее Оксаны. Не стальной. Живой. Моей.

Что-то укололо в левую кисть. Рефлекторно отдёрнуть руку не удалось. Опустив глаза, увидел пальцы Серёги Мальцева на своём предплечье, сжавшие его, как тисками. И иглу шприца, и поршень, толкавший что-то жидкое и прозрачное мне в вену между сухожилиями над первыми фалангами среднего и безымянного пальцев.

Мерзкий писк сумасшедшего стоматолога с визжащей бормашиной, сидевшего верхом на трансформаторной будке, был последним, что я запомнил.

Нет, последним была спина жены, покрытая йодными разводами, с белой салфеткой на ней. Она взмывала к небесам. Или это я падал...

Глава 3. Боль потери

Первым вернулся изводящий писк. Накатывая волнами, становясь всё увереннее и звонче, он заполнил сперва всю голову, а потом и весь мир вокруг. Будто сперва прилетел один комар, потом ещё несколько — и вот уже копошащаяся серая стая пеленой облепила брезентовый палаточный полог. Так, что под весом миллионов тонконогих полосатых кровопийц прогнулись, кажется, столбики палатки. На которых держалось всё моё мироздание, изнывавшее от давящего монотонного гула.

Я резко встал. Вернее попробовал резко встать. Тело повело вправо, словно мышцы спины с одной стороны включились в движение позже, чем с другой. В боку резануло. Открыл глаза — и в них резануло тоже.

Каморки с низким тёмным потолком вокруг не было. Была светлая палата, небольшая, на три всего койки. Я лежал у стены. С табуретки рядом со мной поднимался Андрей Ильич Березин.

Товарищ Дед что-то говорил, но за проклятыми комарами с бормашинами я ничего не слышал.

— Что с Оксаной? — выдохнул я. Наверное, опять излишне громко выдохнул.

Он поморщился, подходя ближе, двигаясь как-то слишком уж быстро. На соседней койке шевельнулось одеяло. Березин положил мне руки на плечи, укладывая обратно.

Не знаю, кто, где и чему уж там учил старых чекистов, но мне будто поезд в грудь пришёл — на подушку аж отбросило. Хотя ни резких движений, ни ударов я не замечал. Я вообще ничего не замечал, глядя в блёклые глаза под седыми бровями.

Он сперва приложил палец к губам, дождался, когда я кивну, запоздало поняв, что общение пока стоит ограничить. Потом неожиданно заботливым движением поправил одеяло на мне, и сел рядом, подтянув не глядя ногой табуретку. Звука, с которым колченогая больничная мебель должна была предсказуемо проехаться по крашеным доскам пола, я тоже не слышал.