— Давным-давно войска Александра Македонского пересекали реку Тибр. И вот там-то у Белоземельской илы, кавалерийской сотни по-нашему, цыгане увели всех коней! Оттуда-то и пошло понятие!

Он явно был рад и доволен, что удалось хоть слово вставить, а тем более даже не одно. И что шутка, пусть и сомнительная с точки зрения истории, сработала.

— Я боюсь представить, что стряслось с воинством товарища Македонского при городе Пизе, — сочувственно покачала головой Окся.

Я фыркнул раньше, чем заметил ямочки на её щеках. Супругам Ройзманам понадобилось чуть больше времени, но расхохотались и они. Абрам Яковлевич хохотал, аж подвизгивая. Эсфирь Израилевна держалась до последнего, покрываясь тревожными пятнами, но тоже не вытерпела. Окся смеялась, как на привале, с той стороны Днепра, негромко, но донельзя заразительно и от всей души. Я, улыбаясь, пошёл в комнату, откуда раздавался уже второй настойчивый телефонный звонок.

Я потом долго корил себя за то, что не побежал сразу.

— Николин! — наверное, по моему голосу было слышно, что я улыбался.

— Ваня, бегом из дома! — голос Васина в трубке был не просто встревоженным — он срывался на крик. — Ближайшее бомбоубежище в Доме Культуры! Ничего не брать, бегом-бегом-бегом!..

Последние два «бегом» чёрная трубка орала в скатерть на столе, потому что меня в гостиной уже не было.

— Бегом! Вон из дома! Ничего не брать! — я влетел на кухню, схватил жену за руку и буквально сдёрнул со стула, чудом не уронив.

Она не спросила «что случилось?», не стала терять времени. Только мельком глянула на меня — и в её глазах я заметил то, что уже видел не раз: страх и преданную, отчаянную готовность. Бежать, драться или прятаться, по ситуации, но рядом, вместе. Главное — выжить. Обоим.

Соседи подхватились мигом. Видимо, проснулось генетическое чутьё.

Мы вылетели из дому вмиг, преодолевая лестничные пролёты не в два ли скачка. Перила мелькали, ступени гремели под сапогами, сердце колотилось где-то под самым кадыком. Входная дверь была распахнута, там маячил Лёша. Лицо его в тусклом свете подъездной лампочки казалось белым.

— Налево бегом! — лишнего он не говорил. Он вообще не говорил — он орал. Потому что над Тамбовом начинали выть сирены.

Этот вой — низкий, нарастающий, проникающий в самые кости — перекрывал всё. Я не раз слышал его и раньше, на учениях в прошлой жизни. Но тогда он был учебным, тренировочным, за которым обычно шло «всем спасибо, можно расходиться по рабочим местам». А теперь — настоящим.

И вслед за таким вот воем в прошлый раз приехал грузовик с умиравшими детьми.

До Дома Культуры, капитального строения с наверняка толстенными стенами и мощными перекрытиями, было метров триста. Мы бежали по пустой улице, а сперва просто вдоль домов, и было видно, как слева, далеко за вокзалом, взрывались в чёрном небе снаряды зениток. И слышно это тоже было отлично. Там же две батареи усиления, как говорил Покровский, неужто не выстоят, не закроют город, не сшибут с неба всю эту погань с чёрными крестами?

Я на бегу подхватил Оксану на руки и рванул вперёд ещё быстрее. Она не сопротивлялась — наоборот, обвила мою шею руками, прижавшись всем телом, чтобы не мешать бежать. Лёша нёсся где-то рядом, что-то крича, но я не слышал. В ушах стоял вой сирен и нарастающий гул моторов в непроглядно-чёрном небе.

Я почти успел…

Звук летящих бомб — это не свист, как в кино. Это низкий, утробный вой, который сначала едва слышен, а потом нарастает, заполняя всё вокруг. Кажется, что он идёт изнутри, из солнечного сплетения, парализуя каждый нерв, до которого достаёт, поэтому многие, впервые попавшие под бомбёжку или обстрел, сначала замирают, вытаращившись в небо. Если не сбить их с ног и не утащить в укрытие — так и будут стоять, пока не закончится налёт. Или пока не умрут.

Первая бомба упала где-то в стороне вокзала — земля под ногами вздрогнула так, что я едва не потерял равновесие. Вторая — ещё ближе, за Домом Культуры, и в небо взметнулся столб огня и жирного чёрного дыма.

Я бежал, не чуя ног. Впереди, метрах в ста, были раскрыты высокие двери ДК. Люди, мчавшиеся по улице из соседних домов и с другой стороны улицы, неслись туда же. Кто-то спотыкался и падал, кого-то подхватывали и тащили, некоторых — прямо по мостовой, волоком. Всё смешалось в один сплошной страшный мерцающий калейдоскоп.

Третья бомба упала где-то позади. Я не видел взрыва, только почувствовал, как горячая волна ударила в спину так, как будто чей-то огромный сапог двинул каблучищем прямо между лопаток. Я прижал Оксану крепче, но удар был такой силы, что мои сцепленные в замок руки разорвало. Её смело в сторону, как пушинку. Кажется, её ногти оставили полосы на моей шее. Или осколки.