Меня поместили в палату, которая наверняка охранялась лучше, чем любое другое место не только в «четырёхсотом», но и в Тамбове вообще. Значит, пользу и интерес для органов я по-прежнему представлял. Оксана была рядом, значит, переживать за то, что на неё кто-то нападёт или даже что-то упадёт, не было нужды. У этих людей такие номера не проходили. Придумать что-нибудь, чем можно было бы уговорить, или, в моём случае, письменно убедить сержанта Чарного отказаться от срочного отбытия на передовую, я не мог. Сам бы я на его месте точно сел в эшелон и поехал на запад. Или пошёл пешком, днями и ночами меся сапогами ледяную ноябрьскую грязь. Для того, чтобы добраться до противника, и стрелять, резать, рвать руками и зубами. И умереть, разумеется. Потому что в жизни смысла бы не видел. Дело партии и товарища Сталина — это, конечно, аргумент, как и Родина. Но для того, чтобы воспринимать такие аргументы, нужно обладать критическим мышлением. Или хотя бы каким-то вообще. Я помнил, как оперировал Оксану, на одних рефлексах, на чуйке и мышечной памяти. И отголосках памяти обычной, где прочно сидели намертво вбитые советской медицинской школой знания. У меня была цель — чтобы она выжила. У Коли такой цели больше не было, как и, наверное, способности мыслить здраво. Если бы вчера случилось непоправимое — я бы точно не смог. Поэтому и сейчас мыслей о том, как помочь ему, не было ни единой. Оставалось только надеяться на то, что более ответственные старшие товарищи и впрямь «разберутся». Кто, если не они?

Так, что мы знаем о ноябре 1941 года? Кроме Вязьмы, блокады Ленинграда и окружения Москвы? Ничего как-то на ум не приходило, будто мысли распугивал проклятый визг прямо за лобной костью. Пойдём от простого. Какие проблемы могут быть у отступавших войск? С грибком и «окопной стопой» понятно, всё, что помнил, я уже изложил и отправил. И уже неделю назад с эшелоном, что пришёл забирать в глубокий тыл раненых на излечение, пришли ящики с алюмокалиевыми квасцами. Значит, это уже работало. Что ещё?

Старые книги, читанные в юности, подсказали ответ. В тех, что читал в детстве, такого не было — там были героические красноармейцы и командиры, пионеры-герои, комсомольцы и комсомолки, сражавшиеся с фашистами. Их главными противниками были гитлеровцы, полицаи и голод. В других книгах, для старших, про другие войны, и противники были другими. Да и свой опыт тоже давал подсказки. Война — не всегда, далеко не всегда героические подвиги, марши, парады и знамёна. Но всегда — вши и дизентерия. А тут, кажется, ещё и холера была…

Докладные вышли развёрнутыми и подробными. В запале даже набросал вошь и чесоточного клеща. Здесь с ними боролись, прожаривая бельё и обмундирование, от чего оно быстрее изнашивалось, мазались керосином, от которого потом появлялся дерматит, или просто мылись с мылом. Помогало оно слабо, а вот чисто вымытые руки и лицо на морозе быстро покрывались кровавыми трещинами. В моём времени знали способы и получше.

Смесь серы с минеральными маслами, да даже с обычным подсолнечным, работала куда эффективнее. Мази, кремы или пасты наносились на швы белья, на запястья, лодыжки и волосистую часть головы. Масляная плёнка закупоривала дыхальца вредных насекомых почти на полсуток, а ещё помогала справляться с морозом, снижая риск появления фурункулов. Смывалось всё это раствором глины или золы с водой, экономя мыло, которого никогда не хватало.

Кишечные инфекции тут лечили, а вернее боролись с сильнейшим обезвоживанием, вызванным ими, вливая подкожно или внутривенно физраствор. Сделать это с соблюдением стерильности удавалось не всегда, и любой укол мог не спасти, а убить. Просто водой поить больных было без толку — она проходила сквозь организм, почти не всасываясь. А про натрий-глюкозный котранспорт в кишечнике известно стало гораздо позже. Но я-то помнил соотношение глюкозы, соли и воды, которое работало. На литр простой кипячёной воды — чайная ложка обычной соли и восемь чайных ложек сахару. Если дефицитный, как и многое другое здесь, сахар не доступен — мёд, крахмал, патока или тёртые сухари, которые амилаза расщепит до нужной глюкозы. Эффект похуже, чем с сахаром, но гораздо лучше, чем просто полоскать кишки водой, вымывая последние соли. Вспомнилось и правило выпаивания малыми порциями — по чайной ложке каждые двадцать минут. Такую дозировку мог принять организм, измученный изнуряющими рвотой и поносом. Да, это не аппарат остеосинтеза, конечно. Но даже эти простые для моего времени, но неизвестные здесь правила могли спасти тысячи, десятки тысяч жизней. Причём не только среди бойцов, но и среди мирного населения — дизентерия и вши не делили людей на штатских и военных, мёрли все одинаково. А теперь, выходит, получали шанс, даже два шанса. А уж если вспомнить, сколько народу сгорело от сыпного тифа в годы войны…

Березин заглянул в палату осторожно, едва ли не воровато.

— Заходи, Андрей Ильич, не робей. Спит он, — негромко сказал Ершаков.

— Давно ли? — уточнил, проходя к нему ближе, товарищ Дед.

— Минут пятнадцать как. Тощая эта приходила, компоту нам принесла. Его стакан отдельно стоял на подносе. Непростой, наверное, стакан был?

— Вас, генералов, не проведёшь, — невесело хмыкнул Березин. — Непростой. Доктора говорят: при контузии покой положен и постельный режим, и полное отдохновение для мозга. Да где ж его взять-то…

— Мозга-то? — усмехнулся командарм.

— Мозгов-то, Филипп Афанасьевич, у этого — хоть торгуй, — вздохнул чекист. — Да только кроме везения ещё и бе́ды валятся на него, да густо так. Молодой, вроде, парень, а глаза — как у меня. И друзей за несколько недель потерял без счёта.

— Если б без счёта, — неожиданно вздохнул генерал.

— Это да… Они, доктора-то, говорят, тех, кого вытянули, забывают сразу. Вроде как спас — и дело к стороне, работа такая. А вот тех, кого спасти не смогли, помнят всегда.

— А мне один говорил, что у каждого хорошего врача за спиной кладбище. И чем старше и лучше доктор — тем оно больше. А у военных-то врачей — и вовсе особый счёт, — он потёр ладонью лицо.

— Слыхал и такое, — согласился Березин. — Но ты же сам понимаешь, почему он тут у вас лежит.

— Понимаю. Не только потому, что не будь этого твоего Николина, ни меня, ни Фёдора Яковлевича бы тут не было.