— Это да, — вздохнув, она чуть ссутулилась.

— Иван Николаич! Может, помочь? — голос того самого бойца, что не так давно подсказал мне точное время, заставил нас обоих вскинуться.

— Спасибо, Лёш, не надо! — отозвалась Оксана. Кажется, помнившая их всех поимённо, хотя я и в лицах-то путался. — Тут уж осталось-то всего ничего, как-нибудь сами.

— Хозяин-барин, — развёл руками он, отступая на шаг. — Иван Николаич, на минутку…

Парню было лет двадцать максимум. Он служил в непростых войсках. Но по отношению ко мне вёл себя так, будто я был старше не на четыре года, а на сорок. Или на две жизни.

— Дай вот эти, — Окся сняла с посиневших пальцев сумки. — И эту тоже. Остальное сам при.

— Есть — переть самому! — бодро отозвался я, ставя остальные узлы на мёрзлую землю и радуясь внезапной передышке.

— Иван Николаич, тут бумаги, в ящик класть не велено, велено лично в руки, — громко зашептал Лёша, не успела жена ещё зайти в подъезд.

— Давай. Ещё указания были? — Я принял пакеты, пытаясь пристроить их между картошкой и вилком капусты.

— Да, вот тут нужна подпись ваша, и вот тут, — протянул он планшет и карандаш. Авторучки, видимо, в НКВД были не у всех.

Я отметился, где было надо, подхватил узлы и пошёл домой.

— Иван Николаич! — как-то нерешительно окликнул юный чекист.

— Чего? — обернулся я, скривившись от боли в спине.

— Телефонный аппарат не занимайте и держите поблизости. Строго секретно, — это он едва ли не на ухо прошептал.

— Принял, добро, — кивнул я.

Такое говорили через день, привык уже. Не то чтобы мы с молодой женой в порыве страсти рвали провода или накрывали телефон одеялами, чтоб не отвлекал, конечно. Он, в принципе, особо часто и не звонил. А нам и некуда было по нему.

— Ваня, у нас гости! — голос жены звучал чуть напряжённо, но не настолько, чтоб я сбросил сумки и дёрнул из-за ремня ТТ.

Наган у меня забрали три дня назад, после стрельб, на которых я показал неожиданно неплохие результаты, удивив даже Серёгу Мальцева. Причём настолько, что он даже забыл спросить, где именно и когда мне «доводилось стрелять из такого». Оксе оставили револьвер, наказав не пренебрегать упражнениями. Она ответила весело и предсказуемо нецензурно.

— Соседи! — судя по голосу, выдержанной паузой она была вполне довольна. Как и тем, что я не влетел с порога с пистолетом в руках.

В гостях оказались супруги Ройзманы, Эсфирь Израилевна и Абрам Яковлевич. О том, что они жили этажом ниже, мы узнали на новоселье — они там, разумеется, тоже были. Новость о том, что по соседству проживает та самая Фира, что водила к нам в «четырёхсотый» струнные квартеты в детском сопровождении, сперва было насторожила. А потом мы опытным путём выяснили, неоднократно, что межэтажные перекрытия ненужных звуков не проводили. Ну, или что соседи имели профессиональное представление о такте — это нас тоже вполне устраивало.

Абрам Яковлевич, как выяснилось, трудился на ниве самодеятельности и народного творчества вместе с супругой. Хотя его длинные чуткие пальцы пианиста и наследственная печаль в тёмных глазах и выдавали некоторое напряжение. Наверное, он иначе представлял себе жизнь пианиста, репетируя сложные симфонии и сюиты, не думал, что доведётся учить голодных детишек играть на ложках и трещотках. За эти несколько месяцев случилось слишком много того, чего никто и в кошмарах увидеть не мог.

— Фира, вот я тебе точно говорю: не надо! — уверяла Оксана.

Я как раз входил в кухню: в правой руке — картошка и капуста, в левой — крупы и ещё какие-то узлы чёрт знает с чем, но нужным и тяжёлым. Сгрузив всё на стол, распрямился и поздоровался с соседями. Фира сидела на венском стуле с видом как минимум графини, сцепив руки на коленях и глядя на мою жену с горячей убеждённостью еретика .

— Мы с Фирочкой беседуем о репертуаре на будущий концерт, — пояснила Окся. Самодеятельный Абрам Яковлевич кивнул, подтверждая. — Я уверяю её, что грусть, даже сугубо светлая, в госпитале совершенно ни к чему. Как и прочие сложные эмоции!

Я чуть громче нужного опустил на столешницу ни в чём не повинную картошку, еле заметно подняв бровь. Давая понять увлёкшейся жене, что она снова играет вразрез образу. Оксана кашлянула и продолжила:

— Ну вот чего это такое, Фир? Красноармейцы лежат раненые, питание диетическое, скудное и по графику. И тут выходит в бальном платье эдакая сытая мышь с вот такой торбой, как у Вани, с сытыми брыльями, и поёт басом: «Я ехала домо-о-ой! Натибрила зерна-а-а!»

Этот романс она явно слышала и даже, вероятно, исполняла прежде. Не исключаю, что даже при Пастернаке. Голос был, конечно, небрежно-глуховат, но ноты выпевала идеально, даже похоже было чем-то на Изабеллу Юрьеву.

Мы начали было сдержанно смеяться, как вдруг удивил, оживившись, Абрам Яковлевич:

— А вы знаете, друзья мои, этимологию слова «стибрить»?

И тут же продолжил, не дожидаясь нашего ответа: