Тишина. И знакомый визгливый писк в голове. Тот самый сумасшедший стоматолог верхом на трансформаторной подстанции снова сверлил мне мозг. В глазах царапал песок. Или пыль, или пепел, или земля, или неприятие произошедшего. Я лежал на холодной земле, не чувствуя холода, не понимая, где верх, где низ, не зная, кто я вообще такой.

Потом сознание начало возвращаться странными урывками. Впереди, за Домом Культуры, полыхало здание вокзала. Позади, на месте нашего дома, стояло… что-то такое, у чего не могло быть двенадцатой квартиры. У него того крыла вообще не было. Только чёрный разрушенный остов, из пустых глазниц-окон которого вырывались языки пламени. Перед ним полыхала липа, расколотая взрывом надвое. Не понюхать мне будущим летом с балкона медового запаха липового цвета…

Два удара. Шлепки ладонями по левой щеке, потом по правой. Каким-то чудом сообразил, что отбиваться не от кого — я бил себя сам. Какая-то часть меня, та, что хоть как-то ещё могла мыслить разумно, логично, звала таким доходчивым образом другую. Которая пока бесполезно осматривалась, пытаясь хоть что-то понять.

Так... Ты бежал оттуда. Вон туда. Взрыв был вон там. Тебя откинуло метра на два. Окся… Окся!!!

Вот воронка… Далеко от тротуара. Но не так далеко, как хотелось бы. Вот скамейка, я помню её. Она — последнее, что я помню. Вот — кусты. Слева от тротуара и справа, прибитые взрывной волной. Справа — не только ей…

Ноги. Сапоги. Чулки над ними. Остро дефицитные…

Осмотр. Осторожно, не резко! Не трогать лишний раз руками!..

В шинели две дыры, в проекции, кажется, селезёнки и… и точно — сердца. Сукно насквозь в крови.

Осторожно перевернуть. Лицо белое. Полоски крови из ушей и ноздрей. И изо рта. Пульс… ЕСТЬ!

Я подхватил её на руки и рванул к «четырёхсотому». Не слыша криков за спиной и вокруг. Не слыша даже сумасшедшего боя собственного сердца о рёбра изнутри.

Потому что до своего сердца мне не было вообще никакого дела.

Глава 2. Ангел-хранитель

Я не бежал. Я летел.

Наверняка со стороны это смотрелось менее динамично, чем с моей точки зрения. Которая плыла, тряслась и дёргалась так же, как и не до конца вернувшееся сознание. Но ждать, когда мне станет хоть немного полегче, я не мог. И рванул, не начав ещё даже дышать толком. И на бегу тоже предсказуемо не раздышался.

Кругозор сжался почти до точки. До той, за которой где-то впереди были ворота «четырёхсотого». Должны были быть. Вокруг этой точки дёргались и тряслись чёрно-белые мухи, отвлекавшие, норовившие закрыть всё пространство, включая это крохотное окошко, за которым было крыльцо госпиталя, операционная, врачи. И всё это — под мерзкий писк в ушах. Нет, прямо в самом центре головы, там, где, наверное, должен был находиться таламус, отдел головного мозга, перегруженный сейчас сигналами боли и отчаяния.

Ноги несли меня вперёд, но с каждым шагом земля словно выгибалась и дёргалась, как спина дикой лошади, так и норовя сбросить. Рельсы железнодорожных путей делались будто бы выше, хотя, конечно, не могли расти. Но проклятые железяки как-то умудрялись бросаться под сапоги, подворачиваться на ровном месте, цепляться за каблуки. Я спотыкался, но не падал, потому что не мог позволить себе упасть. Потому что на руках у меня была Оксана, моя жена. Моя лучшая половина, которую только что вырвало из моих объятий взрывной волной, пробило осколками и бросило на стылую ноябрьскую Тамбовскую землю. В кусты, как под откос. Этот взрыв раскидал нас в разные стороны, как и эта война — сотни тысяч других семей. Ни до одной из которых мне не было сейчас никакого дела.

Она казалась лёгкой. Наверное, даже слишком лёгкой для женщины, которая ещё совсем недавно, кажется, волокла с рынка сумки, весившие, как она тогда со смехом говорила, как половина всех её тяжких грехов. Сейчас она молчала и не шевелилась. Только голова и ступни её безвольно мотались в такт шагам, и это было страшнее всего. Я прижимал её к груди, стараясь не трясти, но выходило плохо — на бегу не трясти невозможно. Ноги забились, дыхание рвалось из горла короткими, злыми рывками, но я его тоже не слышал. И упасть не мог, потому что нёс жену в операционную. И если бы я упал — всё, конец и ей, и мне. А сквозь мерзкий писк бормашины пробивалась одна-единственная мысль, крутившаяся бесконечным повтором, старой патефонной пластинкой: «Успей, только успей. Ты не имеешь права не успеть».

Впереди, в чёртовом хороводе чёрно-белых точек, как в старом телевизоре с плохим сигналом, показались распахнутые настежь ворота «четырёхсотого». Внутри, в свете автомобильных фар и керосиновых ламп, суетились люди. Много людей, моих коллег и друзей. Тех, кто мог, кто должен был сейчас помочь мне.