— Ага. На чьём-нибудь персональном кладбище лежали бы. Или на разных — он на нашем, ты на немецком, — звякнул металл в голосе Деда.

— Может, и так, — неожиданно покладисто согласился командарм с майором госбезопасности. — Но мы, вроде как, всё сделали, что ты просил. Губермана того вытащили. Бумаги нужные подготовили.

— За это — спасибо, Филипп Афанасьевич, — помолчав, кивнул он. Встал и дошёл до койки сипло дышавшего во сне Николина. Забрал с табуретки исписанные листы. — Фу ты, пакость какая…

— Чего там? — охнул, неловко пошевелившись, Ершаков.

— Глянь-ка, вшу изобразил. И ещё дрянь какую-то с лапами. Натурально-то как. Ого… — вчитался в строки Дед.

— Интересно? — командарм не стал заглядывать в листы, которые чекист ему не показывал. Не имел такой привычки.

— Про квасцы помнишь, говорил тебе? Способ, как за гроши обезножевших в строй вернуть? — не отрываясь от бумаги, проговорил Березин.

— Помню. Тут, говорят, и дальше дело пошло, не только стёртые да намозоленные ноги лечат, но и оторванные начисто, — покосился на него сероглазый.

— Лечат, ага. Липовые отращивают, как в той сказке про медведя. В Москве чертежи его изучали, диву давались. Простое ведь, говорят, решение-то, элегантное, на поверхности, но никому и в голову не пришло. Кроме него вон. Вторая контузия за два месяца…

— Да уж, хорошего мало… А чего ж не забрали его? — неуловимо насторожился командарм.

— В Москве-то нынче, сам знаешь… — потёр красные глаза Березин.

— Знаю, — поморщился тот.

— Да тут ещё… Бумаги вчера пришли. Ему их передали мои, да не знаю, успел ли ознакомиться. Про лекарство я говорил тебе, помнишь?

— Название только не запомнил, — кивнул Ершаков.

— Пенициллин. Плесень какая-то хитрая. С неё выходит порошок, какой любую заразу бьёт. Американцы и англичане рецепт знают, но не дают. Слышал, диких денег требуют, даже не за сам рецепт, а только за то лекарство. Да золотом, союзнички, мать-то их, — скривился зло он.

— Ну так кому война, а кому мать родна, — понимая, что это не вся история, ещё сильнее напрягся сероглазый.

— Не то слово… Получилось в институте у наших сделать то снадобье из плесени. По той самой бумажке, которую не пойми кто отсюда, с Тамбова, аж в институт имени Горького направил, — негромко проговорил Дед.

— И?..

— Краткое описание, процесс, этапы, формулы прислала сама Ермольева. Зачем — не знаю. Но я, когда в прошлый раз то письмо ему показывал, почуял что-то. Не могу объяснить, — развёл руками Березин.

— И не надо. Я в химии-то не шибко силён, — покачал головой командарм. Намекая точно не на химию.

— Ну вот предчувствие у меня такое, что и это новое лекарство как-то с Николиным связано. Хотел проверить. Не успел…

— Ну так проснётся — успеешь, — не понял Ершаков.

— Дай-то бог, — вздохнул Дед. А сероглазый вскинул посечённые брови.

— Не понял я тебя, Андрей Ильич.

— Две батареи противовоздушной обороны давеча с запада развернули. Дополнительно. Он же, Ваня, и попросил. Как чувствовал… — посмотрел на спавшего Николина старый чекист. С болью в глазах. — Нету больше тех батарей, товарищ командарм. Диверсии. Пусто теперь с запада. Мои сейчас последние «Максимы» стягивают отовсюду, докуда дотянуться могут. Выручай!

— Тебе пушки нужны? А точно ли? — сощурились серые глаза.

— Сам посмотри, — вздохнул Березин и достал из своего дурацкого штатского портфельчика обгорелый лист. Полётной карты. Немецкой.

— И чего? — нахмурившись, изучал карту командарм.

— Кружочек видишь красненький? Сто шестнадцатый дом по Интернациональной улице, — в голосе Деда была боль сильнее, чем во взгляде.

— И чего? — жёстче и требовательнее уточнил-потребовал генерал.

— Его это дом. Его, Вани Николина. Был…

От автора:

Я перехватил посох Грозного и спас царевича. Теперь я в теле опричника. Никаких роялей. Только ветеринария и кулаки, дабы переписать историю!

Глава 4. Кому закрыто небо

Одеяло на соседней койке зашевелилось, и из белого шара на подушке раздалось мычание. Непонятное с лексической точки зрения, но вполне ясное с эмоциональной. От военных начальников, начиная с определённого звания и должности, эмоции транслировались только две: призыв к подвигу и героизму, к которым в мирное время приравнивались покраска деревьев и приведение в порядок территорий воинских частей, или глубокая благодарность и признательность партии, государю императору или Господу за всё. Лежавший под одеялом, судя по мычанию, умудрился как-то соединить обе эмоции вместе.

— Да что ж за крест-то такой мне, то с глухими, то с немыми, — вроде бы себе под нос пробормотал Андрей Ильич, подхватываясь и подходя в поле зрения забинтованной головы. Судя по тому, как хрюкнул Ершаков, себе под нос у Деда не получилось.