Старики встретили на крыльце, гордо показывая новинку. Кресло выглядело так, будто они его спёрли в каком-нибудь театре, музее или дорогом ресторане, если тут, в сорок первом, такие вообще были: алый бархат или атлас на сиденье и спинке, на подушках подлокотников. Сама спинка высокая и даже на взгляд удобная. Задние ножки, кажется, резные, из дубового или букового массива, с лаком и позолотой, безжалостно отпилены, к их остаткам крепилась рама, державшая ось с двумя натуральными колёсами от велосипеда, с никелированными спицами и нипелями. У передних колёсиков были отдельные вилки с шарнирами, приделанные прямо к опиленным передним ножкам кресла. Судя по виду дисков на втулках, они были литыми, чугунными. Цельными были и черные резиновые обода. На складе каком-то, интересно, спёрли, или у носильщиков на вокзале? Хотя кому я вру, совершенно не интересно!

Пандус из настеленных и подтёсанных досок на крыльце госпиталя был ещё до нашего прибытия. А вот на другие этажи раненых доставляли на носилках. Теперь на лестничных маршах ближнего ко входу пролёта были и те самые полозья-жёлоба для того, чтобы можно было завозить каталки. Оставалось только придумать, как сделать так, чтобы при наклоне раненые не скатывались с носилок — угол подъёма был крутоват. Пантелеич со Степанычем и Алексеичем, если я правильно их понял, поставив очередную задачу, взяли время на обдумывание. Да, в этот раз меня снова встречала та самая «э́кспертная группа протезного цеха», которую бдительно не пускал тогда товарищ Джураев. Увидев которого, я понял, кому Фёдор Пантелеевич подарил первую ногу. Сержант аж сиял, выйдя встречать меня из-за стола своего «инвалидного» поста. А вот Коли так и не было.

Из открытой двери столовой показалась распаренная как обычно Зина, гостеприимно размахивая руками, но мне было вообще не до неё. Я оставил дедо́в чесать уже три седые головы на лестнице, а сам, так и не дождавшись ни Серёги Мальцева, ни дополнительных инструкций от кого бы то ни было, покатил кресло наверх.

У палаты с генералами, откуда меня не так давно выдернули, по-прежнему стоял пост из дзержинцев. Им я просто кивнул, проезжая мимо. А вот у соседней палаты не было никого, и даже той самой табуретки, на которой я в последний раз видел Колю. Что ж случилось-то… Ну, может, Окся расскажет? Она-то, наверное, там?

Она была там. И я видел, как изумление от вкатившегося передо мной бархатного трона с позолотой сменялось в родных серых озёрах радостью, искренним счастьем. Это не передать.

Я ткнул указательным пальцем в её сторону, надев привычное «хирургическое» лицо, и, не двигая ни локтем, ни кистью, изобразил круг. Она вскинула тонкие, но уже чуть отросшие заново, брови и сделала притворно-возмущённое лицо.

«Повернись на живот!» — «Прямо тут? При всех?! Ты с ума сошёл?!».

Язва! Моя любимая язва, моя стальная Оксана Пална была в своём репертуаре!

Я улыбнулся, указав двумя пальцами себе на глаза. Она вздохнула разочарованно, да так, что я, кажется, это даже почувствовал.

«Мне нужно посмотреть» — «Ах, только посмотре-е-еть...».

Потирая ладони, как это делали, я обратил внимание, все акушерки и сёстры родильного, чтобы не пугать деток холодным пальцами, я подошёл ближе, садясь на край койки. Оксана повернулась к стене, я прикрыл её до поясницы тощим одеялом и потянул наверх подол. Швы подживали даже лучше ожидаемого. Но ходить ей я бы, на всякий случай, ещё недельку не давал, не говоря уж о работе... и прочих способах экстремального поднятия артериального давления и частоты пульса. Хотя, одного стресса точно было никак не избежать.

Опустив ночную рубашку обратно, взял со спинки её койки байковый халат отвратительного оттенка не то кофе с молоком, не то ещё чего похуже, и жестом велел вставать. Она удивилась, но спорить не стала. Одетая в байковую дрянь, укрытая одеялом, выезжая из дверей палаты, отсемафорила соседкам ладонями, сцепленными в замок. Наверное, имея в виду или даже говоря что-то, вроде «если я умру — считайте меня коммунистом!».

По трапам-рельсам съезжал очень медленно, думая о том, что про хоть какие-то, хотя бы велосипедные тормоза для коляски старикам не сказал зря. И о том, что точно её не уроню.

Внизу, выезжая с площадки в коридор первого этажа, едва не наскочил на неожиданно выплывшую айсбергом из-за двери Зину. Товарищ Плетнёва что-то крайне энергично высказывала моей жене. Та, надо полагать, в долгу не оставалась — не имела такой привычки. Судя по тому, как давился от хохота Джураев на посту, выходило у подруг как всегда весело и с огоньком. А потом Зина склонилась и расцеловала Оксану. Но после удивила ещё сильнее, достав из-за спины руку с зажатой в ней парой валенок! И нацепила их Оксе на ноги, отмахнувшись от её попыток подняться или хотя бы помочь. А потом неожиданно порывисто поцеловала меня в щёку и отправилась обратно к себе, утирая на ходу слёзы. Там у дверей стоял героический товарищ Мухин, салютуя мне сцепленными над головой ладонями так же, как недавно товарищ Николина пролетарски прощалась с соседками по палате. Я махнул ему, улыбаясь, и развернул коляску к выходу.

Мы сидели под старым клёном, голым и чёрным, глядя на то, как ложились на Тамбов ранние сумерки поздней осени, и как затягивали с той, внутренней стороны о́кна госпиталя шторами светомаскировки. Молча, держась за руки. И нам было очень хорошо.