— Лиду взрывной волной смело. От другой бомбы. Шинелка на ней нараспашку была, валенки велики́. Выбросило её из них. А к ним ближе потом оказались… фрагменты Самойловой, — он как гвозди в крышку гроба вбивал каждым словом.

Страшная картина представлялась, как наяву. Я положил руку на плечи Коли. Они у него ходили ходуном. И только опыт многих войн позволял мне видеть то, что увидел тогда и вспоминал сейчас он сам. Видеть, и не терять сознания. Белые, хотя, наверное, больше чёрно-красные, обгорелые валенки с биркой «четырёхсотого» госпиталя. Дымящаяся рваная шинель с подвёрнутыми рукавами. Он ещё сетовал тогда, что нужного размера не было, остальные оказались ей слишком длинны, ногами в полах путалась, и у той-то пришлось рукава закатывать чуть ли не вдвое. А застегнуть её живот мешал, так в запахнутой и ходила, вперевалку, по-утиному. И «фрагменты»… Страшное слово, если понимать, что за ним скрывается в сухих, скучным казённым языком написанных документах.

— Вот поэтому, Ваня. Только поэтому, — вздохнул Березин. Почувствовав как-то, наверное, или по лицу моему почерневшему определив, что я понял.

Да, именно поэтому и не стоило обнадёживать Колю до той поры, пока Лида и малыш не поправятся настолько, чтобы полностью исключить неблагоприятный исход. В котором я, впрочем, был твёрдо уверен.

— Послезавтра. Разрешите проводить сержанта к семье послезавтра, — прочистив горло, попросил я.

— Разрешаю, — буркнул товарищ Дед. — Только чтоб до концерта вернулись все.

— Какого концерта? — оторопел я.

— Праздничного, мать-то его… — ничего и близко похожего на праздник не было ни в голосе старого чекиста, ни где-либо ещё в этом стылом ноябре сорок первого. — В честь двадцать четвёртой годовщины Великой Октябрьской социалистической революции.

Уловить эмоции в голосе его было почти невозможно. Но мне показалось, что я почувствовал досаду или злой сарказм.

— В Воронеже парад провели седьмого числа. Под носом у фашистов. Как в Москве и в Куйбышеве. Да только тут не Москва и тем более не Куйбышев, — судя по скривившемуся лицу, он чудом не плюнул. — Сосед твой давешний, Фёдор Яковлевич, командовал. А принимал маршал Тимошенко. Иван Христофорович речь читал… Баграмян.

Он пояснил, покосившись на наши круглые глаза и вытянутые лица, будто говоря со слабоумными. Мы, в принципе, так и выглядели, все трое — уж больно неожиданно резким вышел переход. Про переключение внимания Дед знал не понаслышке.

— Коллеги говорили — редким чудом там без катастрофы обошлось. Налети фашистские стервятники — тысячами бы покойников считали. А там ведь и техника была, пушки, мотоциклеты, танки…

Он, кажется, был не в восторге от идеи проведения парада в прифронтовой полосе. Да только кто б его спрашивал? Людям нужно было дать веру и надежду, а как сделать это лучше, чем показать мощь, бесстрашие, силу и героизм Красной Армии? И только я один в этом времени знал, что Воронеж будет уничтожен почти полностью. Только я помнил опалённые разрушенные колонны детской областной больницы, руины которой видел всего однажды, по пути в командировку. Памятник одной войне по дороге на другую…

— Совещание было недавно. Командование фронта донесло важность и необходимость поддержания боевого духа и патриотических настроений в массах. Семён Константинович Тимошенко лично отметил, — протокольно сообщил Березин, покосившись на меня. Будто давая понять, что приказ маршала, командующего Юго-Западным фронтом, тоже был из разряда тех распоряжений, которые имели силу приказа, даже не будучи написанными на бланке, без печатей и подписей. — В этой связи послезавтра в учреждениях и предприятиях Тамбова пройдут праздничные концерты, посвящённые годовщине Революции. И в честь нашей будущей скорой Победы над немецко-фашистскими захватчиками.

Я вздохнул. Мне больше ничего не оставалось. Про то, что командование зачастую принимало не самые логичные решения, что в этом времени, что в любом другом, я знал прекрасно. Знал и то, что обсуждать, а тем более оспаривать, решения маршалов всегда было крайне опрометчиво.

— Так что, голуби-Николины и сокол Чарный, ступайте... в свой «четырёхсотый», — вздохнул Березин. И мне показалось, что матерную часть указания маршрута он невероятным усилием воли удержал в себе. — Соседи ваши там на излечении, Ройзманы. Поговорите там с ними насчёт репертуара, раз уж начали.

Оксана рывком повернулась ко мне. Я молча кивнул, одновременно и Деду, давая понять, что приказ его понял, и ей. Будто поясняя, что считать наш дом только нашей крепостью было довольно легкомысленно. Наш бывший дом, так недолго пробывший им.

— Это сегодня. Только сперва на перевязку зайди, Ваня. Второй день несмотренным ходишь, — хмыкнул он.