«Полагаю, не лишним будут примочки из тёртой моркови и компрессы из капустного листа» — появилось внизу. Ну да, вот тебе и сочетание невозможного, традиционных практик и препаратов будущего. Но в том, что под капустными листьями быстро пропадали отёки и гематомы, я тоже не сомневался, поэтому только кивнул, показав большой палец. Судя по чуть изменившемуся разрезу глаз, чернобровая улыбнулась. Впервые за всё это время. Я пока не стал, вернувшись к таблице со временем введения и дозировками, проверяя ещё раз.

Странный врач сидел в палате у малыша, только что вернувшись от матери, переодев халат, маску и бахилы, тщательно, профессионально вымыв руки. Он послушал пульс на сонной, молча кивнул сестре, что следила, чтобы система капельницы не отсоединилась от крошечной ручки, и снова сел писать. Женщина в сознание пока не приходила, но температура уже уверенно снижалась. Владимир Фёдорович Вамберский, выпускник медицинского факультета Московского университета, в который он перевёлся со второго курса Харьковского университета, привычно про себя называл её «женщиной» или «мамочкой». Имя «Лидия Чарная», написанное на истории молодым парнем с невозможными навыками, пока как-то не сочеталось с неизвестной, которую привезли в разгар бомбёжки. Случайный водитель, сам посечённый осколками стекла, доставил её, окровавленную и босую, откуда-то от вокзала. Увидел лежавшую и стонавшую, держась за большой живот, беременную — и повёз не задумываясь в областную, которую раньше называли Тамбовской губернской, а ещё раньше — земской. Потому что врачей, лучше Владимира Фёдоровича и его супруги, Татьяны Клавдиевны Вамберских, никто ни в Тамбове, ни в области не знал. Потому что их и не было.

Татьяна в который раз пересматривала листы с назначениями. Почерк у сероглазого хмурого парня был отвратительный, буквы понимались скорее интуитивно, пометки «внутримышечно» и «внутривенно» вообще были какими-то странными закорючками. Но латинские названия и цифры были понятными, и это было важнее. Как и рисунки, особенных пояснений не требовавшие. На одном из них было что-то, похожее одновременно и на ящик, и на купель, и на аквариум. Это что-то стояло в корытце, куда должна была наливаться горячая вода, нагревавшая стенки и матрасик внизу. Это было куда удобнее постоянной возни с горячими бутылками и грелками, которыми обкладывали недоношенных сейчас. Не было понятно только назначение двух круглых отверстий в передней стенке. А объяснить странный хмурый парень, военврач второго ранга Николин, пока не мог. Вернее, мог бы, но отвлекать его, ходившего между палатами матери и ребёнка, казалось бестактным. Он выглядел так, будто спасал своих собственных жену и сына, и даже к еде, доставленной из столовой, притронулся только после того, как начала снижаться температура и у младенца. Равнодушно, как уголь в топку, забрасывая в рот, не чувствуя ни вкуса, ни удовольствия. Татьяна Клавдиевна по себе знала это состояние, когда ты сделал всё, что мог, для спасения пациента, и теперь его будущее зависело уже не от тебя. И это сердило и расстраивало до невозможности.

— Володя, что ты думаешь об этом юноше? — обернулась она к мужу.

— Думаю, нам сам Господь его послал, Танечка. Или не нам, а этой мамочке и её крохе, — задумчиво проговорил Владимир Фёдорович, бессменный заведующий гинекологией губернской больницы.

— Осторожней бы, — негромко проговорила супруга.

— Ты сама видела, его сам Березин привёл за руку. Корпус охраняют, как никогда прежде. Не удивлюсь, если нас с тобой и сейчас внимательно слушают и записывают, — не отрываясь от бумаг, отозвался он. — Но ничего иного я ни сказать, ни помыслить не могу. Кем бы ни был этот странный паренёк, он хирург от Бога. И нам очень повезло, всем нам. Я читал об этом лекарстве, англичане изобрели. Но на вкладыше к флакончику писано по-русски. Если этот препарат и впрямь работает так, как полагает Николин, то это ещё одно чудо, и чудо великое. За неделю победить сепсис…

— И всё же не стоит лишний раз… — закончить мысль, понятную и вполне объяснимую, Татьяне Клавдиевне, заведующей родильным отделением, не дали.

Скрипнула дверь ординаторской, и на пороге появился Андрей Ильич Березин. Жена посмотрела на мужа с заметной тревогой.

— Виноват, товарищи, но дело безотлагательное, — сообщил, подходя ближе к столу, товарищ майор госбезопасности. На ходу открывая свой видавший виды портфельчик. С ним подмышкой, в старого покроя костюме-тройке, взъерошенный и небритый, он выглядел бы, как отставной инженер или бухгалтер. Если бы не глаза, острые и цепкие по-змеиному, по-волчьи... но точно не по-людски.

— Здесь расписки о неразглашении, — он выложил на стол бумаги на бланках облуправления НКВД. — Всё, что связано с Иваном Николиным, а в особенности с использованием нового препарата отечественной разработки, является строго секретным. Полагаю, вы меня понимаете?

— Понимаем, Андрей Ильич, — кивнул Владимир Фёдорович, передавая супруге бланки, где внизу стояли её фамилия и инициалы, оставляя себе свои. — Мы изложили в истории его методику ведения операции. Эти записи, вероятно, следует вымарать?