Начштаба прикрыл глаза, давая понять, что нужный реверанс понял, принял и оценил. И что, возможно, тоже где-нибудь это отметит.

— Практика показала, что организация компактного расселения персонала «четырёхсотого» в непосредственной близости от места работы была верным решением, — продолжал Березин как по-писаному. — Контроль и надзор за личным составом обеспечены, ведутся тщательно. Повторить то же самое и со школой хирургов считаю вполне обоснованным.

— Недостаточно тщательно, Андрей Ильич, — нахмурился генерал-лейтенант.

Логинова, Вальца и Матросова пропустили в кабинет чуть позже, и за то время, пока их не было, он успел ознакомиться с ситуацией и наработками чекистов по недавней бомбардировке. Привёз и сведения от войсковой разведки, которые майоров госбезопасности с одной стороны порадовали, подтвердив их собственные выводы, а с другой насторожили.

— До планового завершения операции остаётся четыре дня, Павел Иванович, — не моргнув, ответил Березин. — Фигуранты выявлены и находятся под наблюдением. Здесь очень помогает агентурная работа коллег из милиции.

Матросов, как и Логинов чуть раньше, коротко кивнул. Бодин снова устало потёр красные, глубоко запавшие глаза. Он был больше военным, чем политическим или государственным деятелем, но необходимость этих обязательных пантомим тоже прекрасно понимал. Тут и возможность поддержать товарищей из смежных ведомств... и разделить с ними ответственность, случись что не так.

— Хорошо. Операцию вести по доложенному ранее плану, — кивнул он. — С жилыми домами ускориться. Возможно?

— Возможно, — подтвердил Березин. Знавший, что готово всё будет даже раньше плана.

— Отлично, товарищи. Ещё вопросы? — начштаба глянул на часы. Летать он не любил, но приходилось в последнее время часто. Протяжённость фронта составляла около семи сотен километров.

— Прошу кратко рассмотреть докладную о возможной реорганизации работы «четырёхсотого» госпиталя в связи с ожидаемым кратным увеличением персонала, — сказал неуёмный Дед, когда все остальные уже чуть выдохнули. И протянул Бодину папку.

— Хм… — тот вчитался. Вдумчиво вчитался, глубоко, не обращая внимания на шевеление и переглядки над столом. — Кто автор докладной?

— Военврач второго ранга Николин, — отрапортовал Березин.

— Второго ранга… А мыслит, как минимум на уровне бригврача, — задумчиво проговорил начштаба, продолжая читать. — Да хорошего такого бригврача...

По лицу товарища Деда никто ни за что не прочитал бы ни единой эмоции. В особенности, похожей на «ну а я что говорил?».

— А потянет? — Павел Иванович поднял-таки взгляд от бумаг. Которые закрыл в папке, оставив её под ладонью.

— До сих пор не подводил, — уверенно кивнул Андрей Ильич. И добавил, будто в ответ на молчаливый вопросительный взгляд, словно нехотя:

— Я лично за него ручаюсь.

Начштаба кивнул удовлетворённо. Как говорил член Военного совета фронта, секретарь ЦК КП(б) Украины, товарищ Хрущёв, «наши цели ясны, задачи определены». В данном случае определены были ещё и те, кто нёс личную ответственность за выполнение поставленных задач и достижение целей. И он, Павел Иванович, этому человеку верил. С того самого боя с басмачами, откуда его, раненого, на плечах вынес комиссар батальона Березин. Раненый дважды.

Я попал в «четырёхсотый» только на третий день, когда стало ясно, что успешно прошла и операция Лиде, и сработало лечение малышу. Температура у него спала и не поднималась, вернулась перистальтика, начал отходить меконий. Малыш был в ясном сознании, восстановился сосательный рефлекс, можно было переходить на кормление из бутылочки или из чего тут кормили грудных? Но с ним неотлучно были медсёстры, регулярно заходила и врач, которую, как я теперь знал, звали Татьяной Клавдиевной, поэтому с советами я больше не лез. Хватило и того, что извёл не то три, не то четыре тетради на пояснения уже сделанного. Одни только результаты фототерапии синей лампой чего стоили. После описания принципа фотохимической реакции, в результате которой молекула непрямого билирубина меняет конфигурацию и становится водорастворимой, она стала смотреть на меня с заметной опаской. А я запоздало подумал о том, что никакого представления не имел, когда именно была открыта фотоизомеризация — до войны, или тоже сильно после? Общались мы по-прежнему исключительно письменно, по-старинке, но её это, кажется, вполне устраивало. И от голоса моего никто, начиная с младенцев, не вздрагивал, и ответственным товарищам было, что предъявить. Моей рукой написанное. Мне тоже было удобнее так. И с мастерами, которые нашли меня позавчера здесь, в областной, доставленные Васей Васиным, тоже общались, как глухонемые, хотя стариков мой вид чиркавшего на листках явно расстроил чуть не до слёз. Меня же сильно, аж до боли огорчила записка от Березина, которую показал, но не стал отдавать в руки Вася.

«Про Лиду и ребёнка пока никому ни слова» — значилось там.