— Оставьте, как есть, — поморщился Дед. — Уж чего-чего, а методик-то его известно уже немало...

— Так это и есть тот самый, о котором весь город судачит?! — ахнула Вамберская. — Который безногих ходить учит заново, а безруких к труду возвращает?

— Ну, положим, ходить — пока только одноногих, — ещё сильнее скривился Березин. — И про труд говорить несколько преждевременно — новый протез по его конструкции пока есть и работает только у мальчишки-дошколёнка. Но — да, это тот самый.

Он вздохнул тяжко. И ссутулился. И как-то сразу стало понятно, что страшный, смертельно опасный чекист, гроза шпионов, вредителей и врагов народа, так же страшно, смертельно устал.

— Рюмку коньяку, Андрей Ильич? — нерешительно предложила Татьяна Клавдиевна.

— Не откажусь, Танечка, — кивнул он, присаживаясь на кушетку. Убрав и прочитав предварительно подписанные ими бумаги. — Трудные времена нынче, и в стране, и в Тамбове.

— Ну так война, — с пониманием протянул Вамберский, вынимая из шкафчика крошечные, едва ли не с напёрсток, рюмки.

— Она, подлая, она, — горестно вздохнул старый чекист. — А про Николина — вы всё, что он вам тут понапишет-понарисует, изучите очень внимательно. До сих пор промашек не давал наш самородок, всё, чего ни измыслит, работает, да на диво. Мои ребятки бумаги-то скопируют все обязательно, но вы, если в чём-то особую пользу увидите — немедленно сигнализируйте.

Он пригубил напиток, прижмурившись блаженно.

— Амброзия! Старый, видать, Володя?

— Так и я не новый, Андрей Ильич, — усмехнулся невесело зав гинекологии.

— А я тогда и вовсе раритетный выхожу? — в шутку нахмурился Березин.

— Думаю, как и в случае с коньяком, возраст тут только на пользу, — ответила вместо мужа Татьяна Клавдиевна с улыбкой.

— Ой, лиса-а-а, — погрозил ей пальцем Дед, улыбнувшись в ответ. — Боюсь, тут сравнение не в мою пользу. Вот прямо чувствую: десяток-другой бы годков долой — куда легче было бы дело. Но, тут уж пути, как водится, неисповедимы.

Они одновременно, все втроём, повернулись в красный угол. Откуда на них с отеческой мудростью взирал с портрета товарищ Сталин.

— Москва как с цепи сорвалась, — неожиданно доверительно, хоть и едва слышно, проговорил Березин. — Бригады хирургов стягивают аж из Свердловска, Омска и Новосибирска. Прислали графики прибытия, с каждым эшелоном почти. Партийной важности дело, как иначе-то? Такие подписи на бумагах стоят — дух захватывает.

— Значит, про академию тоже не пустое болтают? — уточнила тихо Татьяна.

— Ну, академия-то, положим, больно громко сказано, — сощурился Дед, — но школа будет точно. Корпус обещали сдать послезавтра. Как вот только он станет лекции там читать, глухой-то?.. Хотя, оно, может, и на пользу: как задумается о чём — голосит, как протодьякон.

Врачи и чекист хмыкнули почти одинаково.

— А от меня к вам, дорогие мои, просьба будет ещё отдельная, персональная, — продолжил он, будто бы и не меняя полушутливого тона. — Приглядитесь повнимательнее к сотрудникам своим, к коллегам. Может, и из других больниц кто заглянет. И каждого, каждого, кто про новый препарат интересоваться станет — в памяти себе отложить и сообщить немедля мне или старшему от моих. Они, старшие-то, тебе, Володя, докладываться будут ежедневно, как только на дежурство заступят. Сегодня Вася старшим, ты видел уж его.

Вамберский кивнул, хоть и без радости на лице. В его понимании наушничество и доносительство не были основными задачами земского врача, да и советского тоже. Но то, что в военное время задачи врачей отступали далеко на задний план по сравнению с задачами госбезопасности, он тоже понимал вполне отчётливо.

— Странно всё это, Володя, — негромко сказала Татьяна, когда Березин ушёл.

Они пили чай, молча. Муж выглядел хмуро, но одновременно решительно.

— Ну так ведь война, Танюша, — согласился он, отпив маленький глоток. — Но пока это странное здесь, у нас в гостях, пусть и в качестве глухого консультанта по гнойной хирургии, нужно, как верно отметил Андрей Ильич, к его консультациям прислушиваться крайне внимательно. Вот этот лоток для недоношенных мне кажется интересным и перспективным. А ты что отметила?

— Лампу он попросил. Люминесцентную пока не нашли, принесли обычную. Так он, представляешь, пошёл в сестринскую, запросил пустых пузырьков и клей. Выбрал только синие, на крыльце разбил их, в платок завернув, потом на стекло над кроваткой маленького, будто мозаикой, наклеил, а лампу ту сверху установил. Глазки малышу ещё перевязал зачем-то, — удивлённо поведала она.

— И что? — с интересом повернулся к жене Вамберский.

— Не знаю, — развела та руками. — Показал на пальцах, что напишет. Но пока на колдовство какое-то похоже больше.

— Да уж, этот может, пожалуй, — вздохнул Владимир Фёдорович точно так же, как совсем недавно Березин. Словно сетуя на то, что в Ветхом завете чистую правду писали: многие знания умножают печаль...