Старики наперебой что-то говорили и размахивали руками. Минуты полторы, пока не поняли, что я и в самом деле ничего не слышу. И успокоились, но как-то уж больно траурно.

Полицентрический протез вышел отличным. Я осмотрел каждую деталь, заглянув везде, куда можно было, оценил работу замкового механизма под нагрузкой, примотав протез прямо к собственной ноге, согнутой в колене. Вид у меня в этом «поясе для чулок» и с тремя ногами вместо привычных двух явно был крайне оригинальным, но персонал больницы во дворике не задерживался. Пара бойцов в форме НКВД как-то не располагала к этому, видимо. Мне было всё равно — я был крайне доволен тем, как работала механическая «нога».

«Чего сам-то не обул?» — написал я в блокноте, который вместе с карандашом всучил Васин, и протянул Пантелеичу.

Тот сощурился, отодивнув лист на всю длину руки, отобрал карандаш и написал ниже:

«Там пареньку одному подошёл по размеру. Ему отдал. Мне опосля».

«По работе цеха вопросов нет? Жалоб? Пожеланий?» — это я передал плотнику.

Кондратий Степанович изучил, пожевал губами, подняв глаза к низкому ноябрьскому небу. И дёрнулся, когда заглянувший ему через плечо Пантелеич толкнул его локтем.

«Нету пожеланиев всё чинно» — появилась на листе кривая строчка.

Это радовало, хоть и было предсказуемым. Деды́ выглядели уставшими, но довольными.

«Ещё одна задумка есть, отцы. Вернее, две. Сейчас нарисую и объясню» — я оторвал листок с написанным и уселся на скамейку рисовать.

Объяснить двум деда́м, для чего и как именно приделать к креслу велосипедные колёса, оказалось задачкой нетривиальной. Показать, тем более с моими, деликатно говоря, «базовыми» навыками в рисовании и черчении, как присобачить к передним ножкам маленькие колёса с возможностью вращения, чтоб поворачивались на триста шестьдесят градусов, оказалось сложнее. Избегать знакомых и привычных сравнений, вроде «как колёсики у тележки из супермаркета» — и вовсе почти невыполнимо. Но я как-то справился. Старые мастера смотрели на картинки и читали пояснения, то хватаясь за бороды, то начиная чесать в седых затылках, а под конец уверили, кивая крайне энергично, что всё поняли.

Нарисовать в двух проекциях доску-пятидесятку с набитыми бортиками было гораздо проще. Сложнее объяснить, за каким чёртом укладывать эту городьбу на лестничных маршах. Но после того, как положил рядом обе картинки и тыкнул пальцев сперва в инвалидное кресло, а потом в рельсы для него, дело пошло на лад — старики загомонили, кажется, а может, даже и закричали. Но я по-прежнему слушал только надоевший до остервенения трансформаторный гул.

О том, как сделать с торца корпуса «четырёхсотого» внешний лифт на ручных лебёдках, чтобы поднимать по нескольку носилок сразу на верхние этажи, я думал ещё тогда, когда увидел быстро выстроенные леса возле крыла, разрушенного той, первой на моей памяти бомбёжкой. Но как-то всё вылетало из головы. А теперь вот озадачил мастеров не на шутку. Хотя делов-то, как мне казалось, на копейку — крепкие фермы, пара-тройка блоков, тросы, лебёдки да платформа. Ты крутишь — оно едет, вверх или вниз, ничего сложного. Точно так же, помнится, один товарищ мне и про трепанацию черепа говорил: «Чего там такого-то? Пробил дыру в башке — и всё! Так ещё древние люди делали, чуть ли не австралопитеки — я по Дискавери смотрел!». Но в каждой работе была своя специфика, как всегда. Поэтому старики долго сидели, почти касаясь седыми головами друг друга, тыча и водя коричневыми пальцами по схематичному рисунку лифта. И в том, что будет готово в лучшем виде в самое ближайшее время, уверяли меня уже с меньшим энтузиазмом, временами поглядывая на ворота. Опасаясь, вероятно, как бы дохтур Николин ещё какое-нибудь окаянство не придумал, за изготовление которого им бы пришлось отвечать. Но я не придумал. Лишнего мне нужно не было, ни от них, ни от кого бы то ни было. Мне очень хотелось увидеть жену, а увидев — воспользоваться обещанием товарища Березина. И просто посидеть с ней на лавочке или на площадке за корпусом, где в мирное время был школьный стадион и какой-то, кажется, садик или приусадебное хозяйство, или как тут называлось это место с деревьями, кустами и грядками.

Как вышло так, что Коля не попал в областную больницу, я не знал. Березин после того, как привёз меня туда, почти не появлялся, а когда появлялся — был преувеличенно бодр, но подозрительно лаконичен. Почему Чарный не вылетел встречать, когда меня привезли Васин с Паньковым — тоже не было понятно. Неужели сбежал-таки на фронт?! Вот ведь беда какая!