— Пункт один: немедленно привести в боевую готовность все имеющиеся в городе средства противовоздушной обороны, — чекист не стал дожидаться каракулей на листе под рукой Костенко. Только на большой палец покосился. Тот не дрогнул.

— Пункт два: в кратчайший срок изыскать возможность для восполнения потерянных орудий. Основным источником считаю 733-й зенитно-артиллерийский полк, дислоцированный в области. В случае невозможности оперативного получения орудий от них, немедленно запросить из резерва командования зоны ПВО Орловского военного округа.

Ершаков только крякнул. Адъютант таращил глаза на перо авторучки, что летало над листом, выводя идеально ровные строки, и по форме, и по содержанию.

— Пункт три: Для координации всех сил и привлечения ресурсов города, включая мобилизацию населения и техники, вопрос о незамедлительном усилении ПВО поставить перед Тамбовским городским комитетом обороны под председательством первого секретаря обкома ВКП(б) Н.А. Логинова. И ниже: О принятых мерах и ходе выполнения приказа доложить мне незамедлительно.

Правая рука Костенко отшвырнула карандаш ввиду его совершенной бесполезности. Оба больших пальца теперь подтверждали полную правильность текста приказа.

— Вашу подпись, Фёдор Яковлевич, — прозвучало это от Деда как-то привычно, больше похоже на требование, чем на просьбу, но внимания никто не обратил.

Генерал-лейтенант нащупал авторучку, Березин подвёл его ладонь к нужному месту. И рядом с расшифровкой «Заместитель командующего войсками Юго-Западного фронта генерал-лейтенант Ф.Я. Костенко» появился автограф. И дата.

— Разрешите доставить приказ Юрию Владимировичу незамедлительно? — пробегая глазами по строчкам, им же самим написанными, спросил Березин.

Из бинтов что-то промычали отрывисто.

— Есть — выполнять! Служу Советскому Союзу! — ответил, поднявшись и выпрямившись, майор госбезопасности генералу-лейтенанту.

— Василий Иванович, благодарю за содействие, вы свободны, — перевёл он взгляд на адъютанта. Тот кивнул и выскочил за дверь, на этот раз вынося гипс бережно, впереди себя. Видимо, приложился всё-таки, забегая, но виду так и не подал. — Филипп Афанасьевич, после договорим. Пора мне.

Сероглазый кивнул и тоже показал товарищу Деду большой палец.

— Спи, Ваня, набирайся сил. Глядишь, и не придётся вас всех по вокзалам да по подвалам-то таскать, от бомб прятать, — негромко добавил старый чекист, глядя на Николина. Который продолжал лежать на крайней правой от входа койке. Сипло дыша. Иногда вздрагивая всем телом и морщась. Не просыпаясь. Или, скорее, не приходя в сознание.

Я очнулся среди ночи. Во рту было сухо и погано, язык шаркал по нёбу, как будто вместо него был обломок кирпича. Повернулся, замычав от неожиданной боли в правом боку, в трёх местах. Пальцы нащупали бинты. Память догнала позже.

Взрыв. Бомбардировка Тамбова, накрыло самый центр города. Не спасла противовоздушная оборона. Наверное, много народу погибло. Но мне надо было вставать и заниматься теми, другими. Теми, кто выжил тогда и жил сейчас, кому можно и нужно было помочь. Живым. И начать стоило с неё.

На койке у противоположной стены зашевелилось одеяло. Чиркнула спичка, осветив неожиданно середину лежавшей фигуры. Ну да, если держать коробок на вытянутой руке, которая к тому же не сгибалась в аппарате, иначе и не зажечь. Огонёк полетел выше, заплясало пламя спиртовки. Оно осветило лицо сероглазого командарма, изрезанное глубокими, контрастными в таком освещении морщинами. Он открывал рот. Наверное, говорил что-то. Это хорошо, говорить может, подвижность в норме. Я только кивнул, свешивая ноги на холодный пол, крашеный скучной красно-коричневой масляной краской. Мороз пошёл по ступням, голеням и икрам, будто помогая проснуться. Да, компотик, что принесла Костакова, точно был «заряженным», не зря мне глаза её подозрительными показались. Интересно, сегодня ещё сегодня, или уже завтра? Или послезавтра? Никогда не любил вот так отрубаться среди дня — потом ходишь, как дурак, не понимая, что вокруг, в каком ты времени? Сейчас было проще. Вокруг был госпиталь, за ним — Тамбов, сорок первый год, и кругом война. Великая война, которая уже подарила мне две контузии и жену. Но её едва не отняла.

Пить хотелось нещадно, но прикладываться к стакану, своему или тому, что стоял у изголовья большого генерала с забинтованной головой, я не стал. Так вообще никогда в коридор не выйдешь.