— И вот Родина начинает пополнять ряды инвалидами. Боевыми, обстрелянными, опытными, но... — Березин поморщился, словно у него сердце закололо. — Но однорукими. Моё личное мнение такое: таких лучше занимать работой в тылу. Заводы, что сейчас эвакуируются за Урал, будут нуждаться в опытных и проверенных товарищах. Которые проливали свою кровь, борясь с врагом. Которые понимают важность службы, знают цену каждому патрону и снаряду, не говоря уж о танках и самолётах. И слова "порядок", "дисциплина" и "коммунистическая ответственность" для них — не пустой звук.

— Они ни для кого не пустой звук, — едва ли не прорычал Ершаков. И мычание из жёлто-белого шара позади Андрея Ильича звучало похоже.

— Ты, Филипп Афанасьевич, человек опытный, долго и трудно воевавший. Я тебя за советскую власть агитировать не хочу и не буду, — майор госбезопасности отвечал командарму твёрдо и по-прежнему уверенно. И с прежней болью в голосе. — И про работу, мою и нашего наркомата, говорить тоже не буду. Но так скажу: есть элементы, которые спят и видят, как бы навредить. Своей Родине, которая напрягает все силы в борьбе. И борьба с такой мразью в тылу ничуть не менее важна, чем на поле боя. Они, поля те, у нас с тобой разные. Правила ведения боевых действий на них тоже разные. А вот война одна. И Родина одна.

Брови сероглазого разошлись чуть от переносицы, разгладив две глубоких, будто рубленных, вертикальных складки между ними. Спорить с сотрудниками НКВД, в особенности начальниками, опытными, матёрыми, он не любил. А с Березиным их слишком давно и слишком многое связывало, причём именно такое, о чём сейчас говорил Андрей Ильич. Война опять была на всех одна. Как и Родина. С койки товарища Костенко донёсся глубокий и тяжёлый вздох. Воздух прошёл сквозь бинты с шипением.

— Андрей Ильич, срочное! — влетевший Мальцев не начал с положенного "Разрешите обратиться к товарищу майору", сразу вручив Деду листок. Который тот едва не вырвал из его пальцев, обернувшись резко, по-змеиному.

— Областная? Да как же пропустили-то?!. так, поступила... оперирована... осложнения... — он проговаривал некоторые слова вслух, будто помогая себе самому понять то, что было написано в записке. Или поверить в это.

— Ваня! Лиду нашли! — гаркнул вдруг товарищ Дед, да так, что дёрнулись оба генерала.

Глава 6. То, чего не может быть

Николин, в отличие от старших товарищей и даже Мальцева, на крик не среагировал никак.

— Да чего блажить-то так, Андрей Ильич?! — возмущённо выдохнул командарм. — Он же глухой, как пень!

— Ну да, ну да, — не глядя на него, Березин уже обега́л койку Костенко. Склоняясь над спавшим подопечным, пряча в нагрудный карман второй листок, полученный от Мальцева, тот, который он не читал вслух, даже выборочно.

Резануло в боку. Я замычал и затряс головой. Что такое?! Город снова бомбят?! Но кроме чёртова гула в голове ничего нового не услышал. Значит, надо было смотреть. И я открыл глаза.

Прямо над собой увидел вытаращенные глаза Березина — это он тряс меня и что-то орал, быстро, громко. Я чувствовал капельки слюны, летевшие мне в лицо, и видел, что товарищ Дед выглядел уставшим куда сильнее обычного. Вон, даже небритый, кажется, первый раз за всё время, что я его знал. Но и ошарашенным настолько старый чекист был на моей памяти впервые. Я потряс головой, от чего в ней только загудело сильнее, и пальцем изобразил на ладони, будто пишу. Он хлопнул ресницами и закрыл рот. И ещё раз моргнул. Как по волшебству вернув лицу собранность, а блёклым глазам — стальной блеск. И протянул мне листок.

Буквы, сперва ровные, написанные твёрдой рукой врача, какие-то удивительно чёткие и даже по-старинному изящные, начали складывались в слова привычно. Но с каждым новым словом становилось всё хуже.

«Беременная… поступила в губернскую больницу 12/XI/1941… стремительные роды… осколочное ранение брюшной, повреждение матки, массивное кровотечение, угроза отслойки… касательное ранение тонкой кишки… ушитие матки… асфиксия плода… давление стабилизировано… плод жив».

Я прочитал ещё раз, заново, моргая всё реже. Листочек начал подрагивать в пальцах.

«Температура 38,7 на третьи сутки… симптом Щёткина… вздутие...». Внизу стояла подпись: Вамберский В. Ф. Эта фамилия с инициалами не говорили мне ничего. В отличие от грамотно, пусть и кратко описанной клинической картины послеоперационного перитонита или предперитонита. Хотя какой там к чёрту «пред»… А симптом Щёткина — это, наверное, привычный «Щёткин-Блюмберг», когда при нажатии на брюшную стенку и быстром отдёргивании руки врачом у больного усиливается и без того резкая боль в животе. Признак раздражения брюшины и, скорее всего, воспаления.

— Поехали, — сказал я, скидывая ноги на холодный пол.

У крыльца ждала машина с Саней Паньковым за рулём. Он, судя по губам, что-то говорил. Я молча кивнул и нырнул на заднее сидение, двигаясь быстро, подталкиваемый жёсткими, как доски, руками Березина. В сиденье нас вжало обоих одновременно и одинаково.