Одного генерала-лейтенанта «кормил» майор, один из тех адъютантов, что ворвались тогда в оперблок, портя нам рабочую обстановку. У него работали обе руки, в отличие от капитана, который стоял чуть позади. Судя по запаху, чувствовавшемуся очень ярко, наверное, потому что доступных чувств стало на одно меньше, товарищ замкомфронта лакомился перетёртым отварным мясом, разведённым в наваристом бульоне. Продовольствие поступало в него через шланг из большого шприца, который майор наполнял уже в третий раз из чугунной латки-утятницы, завёрнутой в одеяло. Здоров был пожрать товарищ генерал-лейтенант.

Сероглазый командарм, впрочем, не отставал, орудуя левой рукой без привычки, но с энтузиазмом. У него было картофельное пюре, кажется, со шкварочками, и паровые котлеты. И непременный компот, на который я теперь, наверное, до конца жизни буду смотреть с недоверием.

Надо мной возвышалась скорбным изваянием товарищ Плетнёва, с какой-то радости решившая лично принять участие в питании отдельно взятого контуженного хирурга. За её появлением в палате Филипп Афанасьевич наблюдал с неожиданной для генерала смесью восторга и уважения — всё-таки дамы подобных гренадёрских статей попадались нечасто. Кажется, даже единственный правый глаз товарища Костенко, не перекрытый полосами бинтов выглядел заинтересованно. Я молча рубал, что дали, хмуро косясь на Зину, застывшую над душой, сложив привычно руки, поджав губы и сделав брови домиком. Как на поминках, честное слово. До того времени, пока она не склонилась забрать посуду. И не всучила мне бумажку, сложенную вчетверо, с видом революционера-подпольщика. Я вскинул глаза. Она прикрыла свои, чуть выпятив губу. Наверное, это значило: «От неё, ага, ёксель-моксель». Бумажка тут же перекочевала в карман пижамы, а приход Зинаиды сделался объяснимым — за полным профилем, а тем более анфасом товарища Плетнёвой можно было не только личную переписку в тайне сохранить. Наш бывший тракторный холодильник ХТЗ-120 за ней тоже притаился бы без проблем.

Удостоверившись, что письмо нашло адресата, Зина выпрямилась. Судя по размаху рта и напряжённым венам на шее — не молча. Досадливая гримаса командарма это подтвердила — видимо, он не любил или не привык, когда кто-то орал громче него, будучи ниже по званию. Вот в этот-то момент и заглянул Андрей Ильич.

Он явно что-то говорил, но я по-прежнему ничего и никого, кроме здоровенного комарика с фонариком и бормашиной не слышал. Зинаида Ивановна засобиралась как-то быстро, со скоростью, свойственной кому-то значительно менее габаритному и, может, чуть помоложе. Но говорить я об этом, понятно, не стал, да и подумал-то как-то вскользь, исподволь. Никогда не любил обижать женщин, тем более правдой, тем более — таких, как она.

Товарищ Дед о чём-то перекинулся сперва с командармом, а потом и с замкомфронта, которого уже отсоединили от питания. Если я понимал правильно, беседа у них шла на чём-то вроде бинарного машинного кода, «ноль-один» - Березин что-то говорил, а изваяние генерала-лейтенанта (гипс, бинты, аппараты ЧКС-41) давало реакцию, поднимая пальцы, указательный или большой. Ну, судя по тому, что я знал об энкавэдэшных волкодавах, у них и немые соловьями пели, так что чему удивляться?

Закончив не то доклад, не то совещание, Березин подсел ко мне, вынимая давешнюю записную книжку. Ну, или такую же.

«Как думаешь, когда вернётся слух?»

Однако, ребусы начались. В будущем, может, медицина и развила успехи и достижения этих лет, но вот про контузию особой конкретики так и не получила. Я точно знал только одно: в любой момент можно было уйти в кому. И очень повезёт, если не с концами. Но его такой ответ вряд ли устроил бы.

— В прошлый раз дней через десять начал слышать, — стараясь контролировать количество и скорость выдыхаемого воздуха, ответил я.

Березин наклонился чуть ближе и моргнул, давая понять, что услышал. Наверное, в этот раз шёпот удался, или вышел тише, чем хотелось.

«Ни о чём не волнуйся, выздоравливай. Госпиталь под охраной».

Эх, Андрей Ильич, Андрей Ильич, да если б я только за сохранность госпиталя переживал… Но губы прошептали другое:

— Спасибо! Дайте ещё бумаги.

Он нахмурился, будто раздумывая, даже висок потёр, словно вместо простой просьбы я ему мигрень наколдовал, и застрочил в своей книжечке.

«Нагрузку придётся уменьшить, консультанты так велят. Можешь выходить на прогулки».

Щедро. Весь «четырёхсотый» пашет, как проклятый, а Ваня Николин сидит под облетевшим клёном на лавочке, кутаясь в тулуп, принимая солнечные и воздушные ванны? Хотя…

— А с Ненашевым и старшим Сухоруковым могу увидеться? По делу.

Он снова задумался. Не знай я, какой год на дворе — точно предположил бы, что чекист сейчас прослушивает в наушнике гарнитуры команды и рекомендации аналитиков из Центра. Но год был сорок первый. Тут Центром каждый был себе сам, а такие как он — в особенности.

«Выйди в коридор после тихого часа, в 17:00».