— Суд разберётся, как всё есть. — Хартман закрыл папку. — У вас набирается несколько пунктов обвинения, Ростовцев. Обстоятельства вашего отхода из боя. Возможное неповиновение приказу. Утрата вверенного оружия. Теперь эти высказывания. Как всё это квалифицировать, решать не мне, но некоторые статьи в условиях военного времени предусматривают смертную казнь.

— И что будет со мной дальше?

— Сегодня я закончу рапорт. Он уйдёт вместе с протоколами в военную юстицию. Решение о предании вас полевому военному суду примет командир, обладающий судебной властью. Не беспокойтесь, здесь, в Сталинграде, система полевых судов работает отлажено и быстро. Вам не придется долго ждать.

— А что напишете вы?

— Что считаю вас политически ненадёжным. И что обстоятельства вашего поведения в бою требуют судебного разбирательства.

— Мне не в чем себя упрекнуть, — сказал Ростовцев. — Я воевал честно. И солдат я спас.

— А я так не считаю, — ответил Хартман и кивнул конвойному. — После сегодняшнего разговора ваше положение лучше не стало.

Ростовцева отвели через двор обратно. Конвойный закрыл дверь, засов проскрежетал в скобе.

Дмитрий сел на нары и задумался.

***

В доме Потапова укладывались спать. Ванька же ложиться и не думал. Он крутился возле своих нар, взбивал что-то, перекладывал, а потом с широким жестом повернулся к Алие:

— Красавица, слышь. Займи мои нары. Меня сегодня не будет, и завтра, возможно, так чего им пустовать. Ты глянь, какое хозяйство: тут тебе плед трофейный, тут подушка, соломой свежей подбита, третьего дня менял. Лучшие нары в гарнизоне, у меня на них сны и те по заказу снятся.

— А ты куда? — спросил я.

— На вылазку идём. — Ванька враз посерьёзнел. — Я, Леший да Пьетро. Ты нас, Скрипач, до утра не жди. И завтра, пожалуй, не жди: дня на два уходим.

— А чего так? Далеко?

— А куда ж теперь близко. — Он развёл руками. — Перепугали мы немца в нашем квадрате вконец. Дюже шуганный стал фашист, дозоры усилил, ночью не ходит, всё больше сидит да в темноту таращится. Возле дома, видишь как, теперь нам делать нечего. Вот и приходится каждый раз забираться всё дальше, чтоб застать его тёпленьким. Непуганным.

Он снова повернулся к Алие и продолжил с фирменной своей улыбочкой:

— Так что располагайся, не стесняйся.

— Спасибо, — кивнула девушка, но на Ванькины улыбки не реагировала.

Но Морячок не сдавался.

— Это ж надо, какие у тебя брови чернявые, дугой изящной выведены, как нарисованные… Красиво, я такого и в кино не видал. Как… будто Любовь Орлова!

Ваню не смущало, что та была блондинкой с совершенно другим типом лица и фигуры. Зато все эти дифирамбы смутили кое-кого другого.

— Та-ак, — раздалось сбоку.

Гришка отложил ложку, которой доскребал котелок, и поднялся.

— А давай-ка лучше я на твоих нарах посплю, — сказал он, подойдя ближе. — А Алие мы что-нибудь помягче подберём.

— Где ж ты помягче подберёшь? — искренне изумился Ванька. — Я ж тебе говорю: лучшие нары в гарнизоне! Тут мягче только у Коровина, и то навряд ли.

— Ну нет… У тебя вон стена близко, холодная видать. Найду получше для нашей Алии.

— Где найдёшь?

— Где надо, там и найду.

Гришка подошёл ещё на шаг. Ванька не отступил, и по его горящим глазам видно было, что поспорить рад о чём угодно, лишь бы при Алие.

— Отставить! Что как глухари на току, — сказал я, поднимаясь. — Нары Ванькины, ему и распоряжаться. Алия, занимай, раз человек от чистого сердца. Ты же от чистого сердца, Вань?

— А то…

— Ну значит, теперь это кровать Алии. Пока мы не уйдем на задание.

— Ну… — Ванька опешил, а потом кивнул. — Ну да, конечно…

— Вот и отлично. А ты, Григорий, если горишь желанием поискать хорошую лежанку, поищи для меня. Мою-то давно заняли, сколько не было меня здесь.

— Спасибо, Иван… — сказала Алия очень ровно, по-пионерски.

Но к Ванькиным нарам всё-таки пошла, и я заметил, как у девушки при этом дрогнули уголки губ, хотя она старательно тянула их вниз.

Понятное дело, приятно девчонке, что парни за неё соперничают.

Через полчаса штурмовая группа дома Потапова собралась в коридоре. Ванька повесил на грудь свой ППШ, Леший неспешно проверил трофейный немецкий автомат. А потом из темноты шагнул третий, и Гришка вздрогнул и цапнул было винтовку: у лаза стоял немец. В каске, в шинели, с автоматом на плече.

— Тихо, тихо, — засмеялся Ванька. — Свои. Это ж Петруха. Ну… итальянец Пьетро.

— Извини, товарищ, — сказал ряженый по-русски, старательно и чуть нараспев выговаривая слова. — Маскировка такая.

Пьетро Морелли в этом наряде и вправду легко можно было принять за немецкого солдата. На то, очевидно, и был расчёт.

— Ну, с богом, — сказал Коровин.

И трое один за другим ушли в подвал, а оттуда через лаз в трубу.

***

К полуночи диверсионная группа ушла заметно дальше обычного, передовых постов уже почти не осталось. Забрались глубоко в немецкий тыл

Сначала шли по широкой дуге, обходя посты, где шагом и согнувшись, а где и ползком. Фронт остался далеко за спиной, и канонада сюда доходила уже глухо.