***

Ростовцева держали в подвале при комендатуре, в бывшей кладовой с намертво заложенным окном.

Здесь он провел ночь, а утром за ним пришли. Двое конвойных провели его через двор в дом напротив, и там, в комнате с печкой и портретом фюрера на стене, его ждали — сидел за столом человек в сером мундире без привычных армейских знаков различия. Перед ним лежала раскрытая папка.

— Фельдполицайкомиссар Хартман. Тайная полевая полиция. — Представившись, он кивнул на табурет. — Садитесь, Ростовцев. Разговор у нас будет долгий.

— Доброе утро, — хмуро поздоровался Дмитрий и сел.

— Итак. Ефрейтор Дмитрий Ростовцев, тысяча девятьсот четырнадцатого года рождения. Русский по национальности. Доброволец, состоите на службе германской армии. Начнём с боя у завода. Расскажите ещё раз, как погиб лейтенант Вебер.

— Я уже рассказывал. Дважды.

— Расскажите в третий.

— Лейтенант Вебер повёл взвод прочёсывать развалины. Русский снайпер открыл огонь. Мы понесли потери, залегли, лейтенант поднялся в атаку и был убит. После этого я скомандовал отход. Здесь нечего долго рассказывать.

— Вы, говорите, скомандовали. Вы не были там старшим по званию. — Хартман сделал пометку. — Рядовой состав показывает иначе: вы закричали «назад, все назад» и первым побежали. Взвод побежал за вами.

— Я вывел людей из-под огня. Останься мы там, было бы потеряно всё подразделение.

— Это как посмотреть. Может быть, вы спасали подразделение. А можно расценить всё иначе — вы спровоцировали бегство перед противником. Для суда разница существенная. Идём дальше. Вернее, поговорим о том, что было раньше, немного до этого. Вы привели взвод к позиции противника, полагая, что там один стрелок. Выжившие показывают: выстрелы почти одновременно приходили с разных направлений. На месте боя, к слову, найдены русские гильзы в трёх разных точках.

— В этих развалинах русских гильз больше, чем камней, господин фельдполицайкомиссар. А что стрелок там был не один, я не знал. Что ж, знаю теперь. И ещё одно. Не я привёл взвод. Лейтенант Вебер, чьей фамилии я тоже не знал, потому что он не представился, когда появился в нашем укрытии… так вот он приказал прочесать район, а я сразу предупреждал его, что этого делать нельзя. При солдатах предупреждал. Спросите их.

— Спросим, — согласился Хартман и сделал ещё пометку. — Дальше. Где ваша винтовка, Ростовцев? Снайперское оружие, вверенное вам рейхом.

— Потеряно при отходе.

—Не потеряно, а вы его потеряли. — Хартман поднял глаза. — Снайперскую винтовку.

— Я в тот момент выбирал между винтовкой и собственной жизнью.

— Понимаю. — По его тону было никак не разобрать, что именно он понимает. — А теперь главное. Свидетели показывают, что до боя вы заявили офицеру, дословно: вы разуверились в германской военной системе. Было сказано?

— Было, — помолчав, ответил Ростовцев.

— Объяснитесь.

— Извольте. — Ростовцев выпрямился на табурете и смотрел сначала на Хартмана, но потом взгляд его соскользнул вниз, на бумаги, и за них зацепился. — Я пришёл к вам добровольцем, потому что верил в великую миссию освобождения. Мне сказали: Германия идёт освобождать мою страну от большевиков. Это было дело большое и нужное. Но то, что я здесь увидел, никак не вяжется с освобождением.

Хартман же смотрел на Ростовцева — на прилипшую ко лбу чёлку, на то, как он смотрит в никуда и как сжимает пальцы, сцепив руки на коленях.

— Поясните.

— Мне ничего пояснить. Я добавлю… Мой командир, кадровый офицер рейха, выставил под русский огонь сначала одного солдата, Рудольфа Фогеля. А потом собственных стрелков. Использовал нас не как квалифицированных стрелков, а как живую приманку, чтобы выследить Призрака.

Он осёкся. Сказано было уже больше, чем следовало. Да что там, и вовсе не нужно говорить свои мысли этому дознавателю, нужно было сказать только то, что тот счёл бы правильным, но Ростовцев теперь, выходит, не выдержал и выплеснул накипевшее.

— Продолжайте, — предложил Хартман.

Дмитрий покачал головой так, словно она вмиг стала очень тяжелой. Как говорила бабушка, пудовой.

— Мне больше нечего сказать.

— Отчего же. Вы ведь ещё историю вспоминали, при свидетелях. Про четырнадцатый год.

— Вспоминал, — не стал отпираться Ростовцев. — В четырнадцатом Германия объявила войну России. Двадцать восемь лет прошло, и Германия второй раз идёт войной на Россию. Наполеон тоже входил в неё в полной уверенности, что война уже выиграна. Чем кончилось, вы знаете.

— Вот теперь мы добрались до сути. — Хартман отложил карандаш. — Пораженческие разговоры.

— Я реалист. И здесь, на полях сражений, вижу, как всё есть.