Хитрость тут была такая: уходить каждый раз подальше, на новые участки, куда молва о боевой бочке ещё не докатилась. Дважды на одном месте немцев не проведёшь, а вот на свежем участке первые секунды всё равно были наши: каски над брустверами поднимались исправно, и мы столь же исправно по ним работали. Места я подбирал придирчиво, потому что годился далеко не всякий участок: по развалинам бочку не покатишь, она в первый же обломок уткнётся, и никакого тогда эффекта не получишь. Но и на один ландшафт мы не надеялись. Выручали и скаты балок, и железнодорожные насыпи, а один раз послужил и длинный пологий спуск у разбитых пакгаузов. Где не находилось бочки, в дело шла алюминиевая молочная фляга, набитая тем же гремучим добром.

За два дня такой работы наша тройка, по всем прикидкам, добавила к общему счёту около полусотни живой силы. Гришка ходил и пересчитывал вслух. Алия на его подсчёты только пожимала плечами: попадание видела — хорошо, а не видела — записывать себе не станет. Я смотрел на них и видел главное: мы сработались. Курсанты мои теперь стрелки умелые, быстро выросли-оперились.

К вечеру третьего дня курган с его балками остался позади, и дорожка среди развалин вывела нас к знакомым местам.

— Давно я дома не был, — сказал я, оглядывая тёмные развалины впереди.

— Дом-то у тебя где? — не понял Гришка. — Далеко ж отсюда.

— Я про другой дом. Который здесь, на войне.

— А-а. — Гришка сообразил и понимающе закивал. — Это про который все говорят? Про дом Потапова слыхал я, как же.

— Вот и заглянете в гости. Там наши… Там мои…

До темноты мы отсиделись у последнего нашего перекладного пункта, дальше начиналась ничейная земля. Когда совсем стемнело, я повёл своих курсантов знакомым маршрутом. Дважды останавливал группу и подолгу вслушивался в ночь. Только убедившись, что нет ни хвоста, ни впереди какой засады, я свернул к оврагу.

— Дальше за мной, след в след, — вполголоса предупредил я. — И про этот ход никому.

У неприметного лаза я отвалил маскировку и первым нырнул в трубу. За мной, шурша в темноте, полезли Гришка с Алиёй.

Знакомая труба вела к дому Потапова.

***

Лангенау сидел в кресле и слушал рассказ очевидца, сжав пальцы до хруста. Солдат стоял перед ним по стойке смирно.

— И что было дальше? — спросил полковник. А потом, будто опомнившись, резким жестом указал на стул.

Такие уступки ему не нравились, однако он знал — нет лучшего способа расположить к более откровенной беседе. Лицо собеседника и вправду стало не таким жёстким и напряжённым, когда он пристроился на краешке стула.

— Русский снайпер видит в темноте, господин оберст. Ночью он перебил стрелков из группы господина оберст-лейтенанта: кого убил, кого ранил. А ведь темнота стояла такая, что я своей руки не различал.

— Ну уж прямо и видит. — Лангенау приподнял бровь.

— Не знаю, господин оберст. Но мне так показалось. А когда подоспел взвод под командованием пехотного лейтенанта, они попытались блокировать снайпера. Тоже понадеялись на темноту. Только солнце уже вставало, начинался рассвет, и Призрак перебил весь взвод. Весь. Никто не выжил.

— Что ж. У страха глаза велики. Вы преувеличиваете: насколько мне известно, половина солдат уцелела.

— Возможно, господин оберст. Но я был там, и мне показалось, что погибли все.

— Что ещё вы можете сказать про этого… Призрака? — Последнее слово полковник проговорил сквозь зубы.

— Что мне крупно повезло остаться в живых. И ещё я понял одно: он практически неуязвим. Я, честно говоря, уже сомневаюсь, человек ли он вообще.

— Довольно! — Кулак Лангенау стукнул по столу. — Всё, что вы здесь наговорили, не должен знать никто. Ясно?

— Но почему, господин оберст?

— Потому что всё это слухи! А такие разговоры подрывают боевой дух солдат.

— Но это не слухи. Я там был.

Он вытянул шею и, хотя всё ещё сидел, будто бы стал от этого весь длиннее.

— Молчать! Вам ясен приказ… как вас… Фогель?

— Да, господин оберст. — Рудольф встал и вытянулся. — Я всё понял. Про Призрака я не скажу ни слова. И спасибо, что взяли меня обратно в комендантскую группу. Не хотел бы я снова оказаться там, где работает Призрак.

— Идите. — Лангенау небрежно махнул на дверь.

Рудольф развернулся, чтобы идти, и тут полковник проговорил ему в спину:

— Хотя постойте.

Рудольф остановился не сразу. Обернулся он спокойно, но внутри все сжалось.

— Командир снайперской группы оберст-лейтенант Рейнгардт. — Лангенау смотрел на него, чуть склонив голову. — Почему он выбрал в группу именно вас, вы знаете?

— Не знаю, — слукавил Рудольф. — Пока мы не закончили войну, я выполняю приказы, господин оберст, и не задаю вопросов.

— И вы не знаете, что у него имелись к вам определённые претензии?

— Какие же претензии? — Рудольф раскрыл честные глаза. — Я помогал группе. Служил верой и правдой: таскал их амуницию, готовил еду, обустраивал позиции. Вы можете спросить у любого из них… — Он осёкся. — Хотя нет. Спросить теперь не у кого. Они же все погибли.

— Все?

— Кроме Ростовцева. А последним погиб Мозер. Хайнц Мозер, мой одноклассник. — Рудольф опустил глаза. — В подвале был старый лаз, его завалило. Основной выход простреливался, и Мозер от страха полез разбирать тот завал. Кладка осела, и голову ему размозжило плитой.