Прятаться в конюшне и надеяться, что большие люди забудут про Сухого, уже поздно. Меня видел Царь, знает наследник, Бельский следит за каждым шагом. Да и Федька, похоже, получил ножом из-за меня. Иначе не шел бы ко мне и не звал бы меня. Не верю я, что его смерть не связана со мной.

Уйти в угол и стать незаметным после всего случившегося не получится.

Значит, оставался другой путь.

Я начал считать, что у человека моего положения вообще может быть своим. Дом. Люди. Земля или иной доход, который позволяет этих людей кормить. Чин, из-за которого тебя слушают. Служба, где отвечаешь за дело сам, а не числишься. Все это находилось выше моего нынешнего места, причем насколько выше, я пока представлял смутно.

Боярином человека вроде меня за пару удачных лечений, разумеется, никто не сделает. Тут даже знание будущего не поможет. Я впервые подумал о боярстве не как о красивом старом слове из учебника. В этом мире оно означало вполне понятную вещь, согласно которой у тебя было максимум прав, если не считать князей и царский род.

В любом случае, до боярина мне было далеко.

Под утро караульные сменились. Новый служилый вошел, оглядел комнату и спросил у прежнего:

— Этот?

— Этот.

Мужчины поменялись местами, старый ушел завтракать. Новый сел у двери, положив рядом оружие, и больше мной не интересовался.

Я лег поверх покрывала. Я лежал и слушал шаги в коридоре, при этом раз за разом возвращался к одному и тому же. Федька. Перед смертью он искал именно меня.

От этой мысли я всякий раз упирался в Ивана Ивановича.

Ладно бы речь шла только о посохе. Я оказался рядом, полез между Государем и Еленой Ивановной, сбил второй удар, царевич отделался раной. Такое еще можно списать на случай. Потом Иван начал сдавать уже совсем по другой причине: старая хворь, живое серебро, лекарские мази, неизвестное питье. И снова рядом оказался я, коновал, которому хватило ума хотя бы перестать пихать в больного яд.

Я знал его прежнюю судьбу. Он умер, наследником стал Федор. Дальше всплывал Годунов, потом смерть Федора, какая-то каша с самозванцами, поляками, Москвой и Смутой. Я помнил одно — Иван Иванович в моей истории до трона не дожил.

Здешний Иван жив, ехал верхом, интересовался Псковом, спорил с отцом, сердился. Его уже хоронили в моей памяти, а здесь он оказался вполне живым человеком со скверным характером и больными деснами.

И рядом была Елена Ивановна.

На дороге она осторожно слезала с коня, Аксинья все время держалась поблизости и следила, чтобы та меньше уставала. Живот у Елены скрыть было трудно. Я больше думал о дороге, тряске, еде и отдыхе, но теперь до меня дошла другая сторона дела.

В той истории, которую я знал, этого ребенка тоже не было.

Если Елена доносит и родит сына, после Ивана Ивановича появится еще один наследник. Живой человек, которого в моем прошлом вообще не существовало. Да, если будет дочь, тогда это иной разговор. Но сейчас-то есть шанс на сына.

Я сел, потер лицо ладонями и сразу поймал взгляд караульного. Тот стоял у двери, завернувшись в кафтан, и смотрел на меня со скукой. Я никуда не собирался, поэтому он быстро потерял интерес.

Мысль о предназначении мне не нравилась.

Я насмотрелся на людей, которые находили знаки судьбы в болячке любимой собаки. Один хозяин уверял, что его пес заболел после дурного взгляда соседки. У пса оказался съеденный носок и кишечная непроходимость. Там все решалось просто: рентген, операция, носок на столе.

Я попал в тело человека, который оказался возле одной из самых известных смертей русской истории. Потом сумел эту смерть отсрочить. После этого царевича попытались лечить и опять пришлось вмешиваться.

Если все это случайность, то случайность какая-то уж очень странная.

Я усмехнулся. Так можно дойти и до мысли, что Господь лично выписал мне направление в Александровскую слободу.

А может, меня действительно занесло сюда из-за Ивана.

Не обязательно ради великой Руси, спасения мира и прочей дребедени, которая приятно ласкает эго. Я вообще пока с трудом понимал, что происходит за пределами нескольких дворов, конюшни и царской семьи. Зато Иван Иванович был рядом, и его судьбу я знал.

Он уже пережил многое, значит, стоило хотя бы следить, чем его кормят, чем поят, что дают лекарские люди и как меняется состояние. Здесь я был способен принести настоящую пользу, даже понимая собственный предел. Человеческим врачом я за одну ночь не стал, зато отравление, обезвоживание, раны, лихорадку и дурное лечение видел достаточно, чтобы заметить опасность раньше многих здешних.

С Еленой сложнее. Беременность женщины и жеребость кобылы роднит физиология, а дальше начинаются такие различия… Лезть в роды я бы стал только при совсем уж крайней нужде. Зато питание, нагрузку, покой, признаки кровотечения, жар, обмороки и откровенно вредные снадобья сумею распознать. Если мне вообще позволят находиться рядом.

Потом вспомнился Иван Васильевич.