До вечера я еще успел посмотреть старую кобылу с опухшим суставом и мерина, которому натерли холку седлом. Терех попутно рассказал, откуда берут овес и кто отвечает за монастырские табуны летом. Я слушал внимательно обычного, потому что впервые примерял увиденное не к одному больному коню.

К вечеру в конюшне стало спокойнее. Коней напоили, в ясли разложили сено, конюхи принялись заканчивать дневную работу. Я вышел во двор, вдохнул прохладный воздух и поймал себя на том, что мысленно уже перебираю, с чего начал бы у царевича.

Сначала просто посмотреть его конюшню. Узнать людей, корм, лошадей, привычки. Найти то, что хорошо работает, и только потом лезть туда.

Если Иван Васильевич согласится, у меня появится такая возможность.

Утром Сухого держали под караулом. К вечеру царский сын сделал щедрое предложение и судя по отсутствию хоть какого-либо соглядатая от Бельского, я еще и получил свободу.

Разбудил меня стук в дверь. После Федьки я спал так, что любой шорох в коридоре вытаскивал из сна. На этот раз пришлось всего раз провести ладонью по лицу, чтобы сообразить, где нахожусь.

— Сухой! — позвали снаружи. — Вставай скорее. Из женского двора.

Я натянул бродни — высокие сапоги с мягким голенищем, стянул ремешком на голени, и отодвинул засов.

На пороге стоял молодой служка в темном мокром кафтане. Лицо показалось знакомым. Он попадался мне возле ворот. Чем именно занимался, вспомнить я не смог, здесь за последние дни перед глазами прошло столько челяди, конюхов, караульных и возниц, что половина лиц уже перемешалась в голове.

— Что стряслось?

— Кобыла Елены Ивановны захворала. Та, жеребая. То ложится, то встает, копытом бьет, на брюхо смотрит. Взмокла вся.

Сон с меня слетел.

— Когда началось?

— Недавно. Конюх сперва сам возле нее ходил, потом велел человека искать.

— Ела вечером?

— Говорят, ела.

Я начал одеваться, расспрашивая подробности. Но тот не сильно много знал. Нормально, от посыльного я и не ожидал истории болезни.

Я прихватил нож, полотно, сумку с тем немногим, что имел как коновал, и вышел следом.

У калитки нас остановили.

После смерти Федьки караул усилили, и теперь люди царевича внимательно смотрели даже на тех, кого знали. Старший поднял фонарь, осветил мое лицо, затем посыльного.

— Куда среди ночи?

— В женский двор. Кобыла Елены Ивановны животом мается, — ответил служка. — За коневалом пришел.

Караульный посмотрел на меня.

— Срочно?

— По его словам — да. Жеребая. Если все так, ждать до утра дурная затея.

Старший еще раз оглядел служку. Караульный что-то буркнул и велел нам возвращаться через ту же калитку.

Мы вышли за стену. Дождь едва моросил, зато дорогу успело развезти. Я шел за служкой, выбирая места посуше, и мысленно перебирал причины колики у жеребой кобылы. Корм, вода, резкая смена рациона, глисты, перекрут, смещение кишечника — список приятнее от размышлений не становился. Особое удовольствие состояло в том, что из привычных способов диагностики у меня имелись глаза, руки и уши.

Женский двор находился совсем рядом.

У конюшни нас никто не ждал с речами. Один мужик держал рыжую кобылу на поводу и ходил с ней вдоль стены. Лошадь была действительно плоха: шерсть на шее и груди слиплась от пота, она переступала, один раз резко потянулась мордой к боку, потом попыталась лечь.

— Давно так? — спросил я у конюха.

— После полуночи началось. Сначала подстилку скребла, потом легла, вскочила. Есть перестала.

Я провел рукой по шее, посмотрел десны, проверил пульс. Потом послушал живот с обеих сторон и попросил еще провести ее шагом. Кобыла шла сама, боль явно беспокоила, хотя до тяжелого приступа пока было далеко.

— Сено убери. Воду оставь. По двору до одури не гоняй. Хочет идти — води спокойно. Начнет сильно валиться, биться, опять вся потом пойдет — сразу человека за мной.

Конюх покосился на округлый живот.

— А жеребенок?

— Про жеребенка сейчас только гадать. Нам бы кобылу успокоить.

Я пробыл возле нее еще какое-то время. Рыжая пару раз дернулась лечь, потом прошла несколько кругов ровнее, перестала так часто оглядываться на живот. Пульс оставался учащенным, зато хуже ей при мне не становилось.

Срочности на ближайшие минуты я уже не видел.

— На рассвете приду еще раз, — сказал я конюху. — До тех пор смотри, следи за навозом.

Тот согласился и повел кобылу дальше.

Я вытер руки и повернулся к служке.

— Пошли обратно.

Он не двинулся.

— Госпоже скажешь сперва.

— Чего ей говорить? Кобыла терпит. Утром скажу, коли вызовет.

— Мне велели тебя после осмотра провести.

Я нахмурился.

— Кто велел?

Служка повел плечом.

— Из дома сказали. Госпожа за жеребенка боится.

Ответ вышел какой-то скользкий. Вроде все по делу, а ухватиться не за что.