— Отец как-то сказал: когда помирает человек, сперва узнай, кому он мешал.

Вполне в духе Ивана Васильевича.

— Для государя, наверное, разумно так рассуждать. Я устроен чуть иначе. Если три лошади в одном стойле слегли, то первым делом полезу в кормушку. И только потом стану разбираться, кто там напортачил.

— А здесь куда полез бы?

Я почесал лоб.

— Сперва понял бы, что вообще связывало Федьку с помощником. Я их вместе ни разу не видел. Потом попробовал бы выяснить, зачем Федька шел ко мне. Только это уже работа Зюзина и людей Евфимия. Я-то как могу помочь?

Я запнулся. Перед глазами снова появился Федька у порога, мокрые волосы, грязь на щеке.

Иван заметил паузу.

— Он за тобой правда все время ходил?

— Последние дни — постоянно. Терех ругался, я гонял его, когда мешался. Через минуту опять рядом. Учиться хотел. Пытливый…был.

— Значит, доверял.

— Возможно.

Царевич опустил глаза.

— Зюзин считает, что тот человек мог остаться в обители. Ворота затворили быстро. Евфимий поднял своих, приезжих тоже пересчитали.

— Вот пусть и разбираются. Я коневал, Иван Иванович. По лошади еще могу понять, откуда хромота пошла. А здесь половины людей по имени не знаю.

Иван подошел к окну, постоял немного, глядя во двор, потом спросил:

— После моей болезни ничего странного не видел?

— Ничего такого.

Иван немного прошелся по комнате и снова сел. Вид у него оставался недовольный, только теперь я хотя бы понимал причину. Его бесило, что вокруг него один за другим умирают люди.

Иван вздохнул, потер виски и заявил:

— Ладно. Другое спросить хочу.

— Куда тебя Бельский после обители денет?

— Обратно при государевы конюшни, полагаю. Что Богдан Яковлевич решит, то и будет.

— А сам куда хочешь?

Вопрос оказался неожиданным. Обычно меня не спрашивали, что я умею, где был и чей человек. Мое собственное желание мало кого занимало.

— При конях мне дело знакомое.

— Это я вижу. Я о другом спрашиваю. У меня при дворе конюшня своя есть. Кони верховые, запасные, в дорогу идут. Коневалы тоже есть. Хочу отца просить, чтобы тебя ко мне приставил.

Я несколько секунд переваривал услышанное. Этот тот случай, когда «мысли материальны»? Я еле сдержал радостный возглас.

— При конях?

— Да, при моих.

Иван говорил об этом так буднично, что я сперва даже не понял, насколько удачно все складывается.

— Занеможет конь, захромает, рану получит — тебя звать. В путь пойду, тоже будешь при конюшне. Молодых, коли найдутся с головой, научишь тому, что сам знаешь. Старших трогать не станешь, у них своя служба.

Все выглядело разумно. Мне давали работу, которую я умел делать, не специально придуманную должность для меня.

— Это могу.

— Терех сказал, ты вчера возле него не поучал, смотрел внимательно.

— А зачем? Повал он делает лучше меня.

Иван усмехнулся.

— Вот. Понимаешь? Потому и хочу тебя взять. Только сперва отец должен позволить.

Про отца Иван вовремя напомнил. Я уже успел мысленно пристроиться при царевичевой конюшне и даже представить, кого взять учеником.

— А Бельский?

— Что Бельский?

— Я его человек.

Иван отпил воды.

— С отцом поговорю. Коли Государь велит служить при мне, Богдан Яковлевич исполнит.

Звучало просто. Для царского сына, наверное, так оно и было.

Я потер большим пальцем край перевязи на ладони.

— Богдан Яковлевич может спросить, чем мне прежняя служба стала плоха.

— Стала?

— Мне нормально жилось, пока меня в поруб не посадили.

Иван улыбнулся, потом снова стал серьезен.

— Я тебя у Бельского против его воли тянуть не стану. Отец решит. Может, вообще скажет оставить все как есть.

Я усмехнулся. Иван взмахнул рукой, дозволяя уйти. Я поклонился и вышел в сени. Там ждали двое людей из ночной стражи; разбирательство по Федьке продолжалось, и Иван явно собирался вернуться к нему сразу после меня.

От царевича я вышел с ощущением, к которому отвык: впереди наконец появились перспективы, а не очередная неприятность. Государь мог отказать, Бельский мог возразить, да и сам царевич после разговора с отцом мог получить совсем иной ответ. Все это я понимал. И все же предложение само по себе заманчивое.

Вчера я сгоряча добрался мыслями до боярства, выспись я хотя бы часа три, наверное, сам бы над собой посмеялся. Боярин из коновала получался примерно такой же естественный, как архиерей из конюшенного мальчишки.

С другой стороны, при Иване Васильевиче люди поднимались.

Историю опричнины я помнил обрывками. Малюта Скуратов, Василий Грязной, еще несколько фамилий. Кто из них каким родом вышел, когда получил поместья и что именно делал при государе, сейчас я бы не восстановил. Главное удержалось: Грозный любил вытаскивать наверх тех, кто был нужен ему лично, и на старые родословные он редко смотрел.