Я попросил таз с водой и к моему удивлению, служивый отправил служку за ним. Кровь на пальцах успела подсохнуть и забилась под ногти. Я оттирал ее медленно, ногтем проводил по ногтю, потом заметил тонкую царапину на костяшке и вспомнил, как утром Федька возле мерина лез руками куда не надо. Терех рявкнул, а я поймал мальчишку за запястье и переставил ладонь выше.

Я ополоснул руки еще раз. Вода порозовела, потом стала почти чистой. Вот и все, что осталось от человека на моих пальцах.

Через некоторое время пришел один из старших людей Зюзина, которого я видел в дороге. Он сел напротив, спросил, когда вернулся после вечери, с кем шел от конюшни и кто приносил мне еду. Я назвал двоих государевых конюшенных и монастырского служку. Потом он попросил показать руки, осмотрел кафтан и спросил про оружие.

— Нож был?

— Рабочий. Им Федьке одежду разрезал. Его уже взяли.

— Еще?

— Второй коновальский лежит среди инструмента.

Тот тоже забрали до разбирательства. Мужчина спросил, ссорился ли я с Федькой, приходилось ли бить его, жаловался ли мальчишка на меня другим. Я ответил, что отгонял его от лошадей, когда лез под ноги, а чтобы бить — не было такого.

— Терех видел. Микита видел. Да там вся конюшня видела, как он за мной таскался.

Старший выслушал и ушел. Через полчаса появился другой человек и спросил почти то же самое, только начал с конца: кто принес еду, во сколько я лег, выходил ли потом. По всему выходило, что рассказы собирают порознь и сверяют. Вполне разумный способ. Особенно с учетом того, что в этом веке половина следствия держалась на свидетельских показаниях.

К рассвету выяснилось, что после вечери меня действительно видели здесь. Федьку возле моей комнаты раньше никто не замечал, а до мерина он так и не дошел. Двое у двери при этом остались: Иван Иванович велел ждать его слова, и люди Зюзина исполняли приказ.

За окном понемногу светлело. По коридору ходили люди, несколько раз кого-то приводили на расспрос, доносились сердитые голоса. Один конюх долго доказывал, что проспал всю ночь и свидетелем тому половина клети. Мне принесли хлеб и теплую похлебку. Я съел пару ложек, посмотрел на корку хлеба и вспомнил еще одну совершенно ненужную сейчас вещь.

Федька собирал такие корки после еды и таскал молодой кобылке. Позавчера я поймал его возле стойла, когда он уже совал ей второй кусок. Мальчишка приготовился получать нагоняй, а вместо этого пришлось объяснять, почему нельзя лошади пихать все подряд. Федька выслушал и спросил:

— А что можно?

Хороший был мальчишка. Ему мало было услышать запрет, хотел знать, как правильно.

Я доел похлебку. Ел через силу.

Еще вчера собственное положение казалось мне вполне удачным. После поруба особенно. Я остался жив, ходил своими ногами, Бельский считал Сухого полезным, царевич помнил, кто вытаскивал его после той дряни, а Государь хотя бы выслушивал мои слова. В конюшне постепенно проникались уважением ко мне. Для попаданца, начавшего новую жизнь с царского посоха и тюремной ямы, все складывалось прилично.

Достаточно было посмотреть на двух вооруженных мужиков у двери, чтобы оценить успех по-новому.

Я сейчас не мог сходить к Тереху. Не мог узнать, куда отнесли Федьку. Если бы из конюшни прибежали за мной из-за больной лошади, караульный сперва отправил бы человека к Зюзину. Мое ремесло, знания и вся накопленная польза заканчивались у этого косяка, потому что царевич одним приказом велел оставить меня здесь.

Федькина жизнь держалась на еще меньшем. Терех кормил его, учил, ругал, иногда прикрывал от гнева других. При конюшне у мальчишки имелась работа, койка и перспектива через несколько лет стать настоящим помощником коновала. Но что-то случилось, из-за чего его убили.

Я вспомнил его лицо на пороге. Федька добрался до моей двери, хотя уже едва держался. Он успел выговорить только мое прозвище. Теперь другие люди решали, что означало это слово, а сам мальчишка лежал где-то у монастырских.

Самое неприятное заключалось в том, что я от него ушел совсем недалеко.

Бельский знает меня и пока держит при себе. Хорошо. Царевич обязан жизнью, Елена Ивановна тоже помнит, кто влез между ней и посохом. Государь позволил заниматься конями. Высоких знакомых для одного коновала набралось неожиданно много, только ни один из этих людей не был моим.

У Бельского свои дела и свои люди. Иван Иванович сегодня верит мне, а завтра может решить иначе. Елена Ивановна способна попросить за меня, Государь может одним словом перечеркнуть любую просьбу. Я жил за счет их расположения и все чаще забывал, насколько быстро такое расположение меняется.

Как это изменить?

Собственный двор? Нет. Земля? Нет. Люди, которые едят мой хлеб и потому пойдут за мной? Тоже нет. Даже нож, которым я вчера работал возле лошадей, сейчас лежал у людей Зюзина.

Я усмехнулся про себя. В моем веке вопрос личной безопасности решался замком на двери, полицией. Да хотя бы пониманием, куда бежать, если кто-то решил тебя прирезать. А в этом веке дверь вообще не помогала, для кого-то это вовсе не преграда.

С этим надо что-то делать.