Ей ответили сразу с трех сторон. Я остановился возле стены. Аксинья меня увидела, только не спешила приветствовать.

— Если по делу пришел, говори. Если глазеть — отойди, проход загородил.

Тон был такой, что прежний я, пожалуй, действительно отошел бы.

— Я еще не решил, по делу мне или нет.

Она даже не улыбнулась.

— Решишь — скажешь, — бросила она и отвернулась к очередному сундуку.

До сих пор я не видел работу Аксиньи со стороны. Она знала, какой сундук принадлежит Елене, а какой ее женщинам, что отправят вместе с сней. Помнила, у кого лежит запас белья и кому передавали ключи. За свечами она тоже следила. При этом, никакого списка у нее не было перед глазами.

В моем прошлом у нас работала Тамара Петровна, по должности заведующая хозяйством в медблоке. Через два дня без нее хирурги начали бы искать стерильные простыни в холодильнике, а корм для стационара почему-то обнаружился бы возле бухгалтерии. Аксинья напомнила ее. Тамара Петровна распоряжалась запасами для операций и пачками перчаток. Аксинья распоряжалась мехами, свечами, полотнами и дорожными сундуками.

Одна из женщин принесла свернутую меховую одежду. Аксинья развернула край и сразу нахмурилась.

— Это откуда?

— Из княгининых.

— Какого сундука?

Женщина назвала. Аксинья сама подошла к сундуку, перебрала вещи сверху и попросила подать еще один сверток. Второй мех оказался плотнее и явно дороже.

— Вот этот я клала, — сказала Аксинья. — Кто поменял?

Первая служанка сразу начала оправдываться, что она только укладывала, а Марфа велела хороший оставить в Слободе. Дорогой, жалко пачкать в дороге, поездка ведь ненадолго.

Аксинья позвала Марфу. Та пришла с видом человека, уверенного в собственной правоте. Объяснила примерно то же самое: в монастыре княгиня все равно будет в теплых палатах, мех можно взять похуже, а хороший поберечь.

Аксинья даже голос не повысила.

— Если Елена Дмитриевна захочет оставить хороший, она сама скажет. Ты зачем решила за нее?

— Я для бережения.

— Свое береги. А этот вернуть в дорожный сундук.

Марфа хотела продолжить, однако Аксинья уже повернулась к женщине с ключами.

— Запиши, какой положили и кто менял укладку. А то потом половину дня искать будем, отчего в одном сундуке одно, а в другом другое.

Через несколько минут хороший мех вернули на место, худший унесли. Ключ Аксинья снова забрала себе.

Я невольно усмехнулся, и она это заметила.

— Что смешного?

— Понял наконец, почему здесь все еще можно что-нибудь найти.

— Иди уж, понятливый.

Аксинья все-таки чуть улыбнулась.

— В конюшне тоже все сами знают?

— Нет. Там Савелий. Теперь понял: в каждом хорошем хозяйстве должен быть человек, которого остальные стараются не сердить лишний раз.

— Ступай к своему Савелию.

— Уже поздно. Я теперь знаю, кто здесь страшнее.

Аксинья фыркнула и снова занялась делом, правда говорила уже мягче.

Через минуту она глянула на мою левую руку, уйти я уже не успел.

— Покажи.

— Что?

— Повязку.

За день полотно посерело от пыли. Пока лазил среди лошадей и телег, о собственной руке вспоминал только тогда, когда начинало ныть.

— Нормально все.

— Садись.

— Там лошади…

— Проживут без тебя чуток.

— Ты не знаешь наших лошадей.

— Зато тебя знаю.

Спорить я не стал и сел на лавку возле стены. Аксинья принесла воду и чистое полотно, потом села рядом. Она развязывала старую повязку и через мое плечо продолжала командовать женщинами.

— Тот сундук уже можно закрыть. Ключ мне принесите. И сушеное туда больше не кладите, прошлый раз потом все травой пахло.

— Ты вообще отдыхаешь? — спросил я.

— Когда такие, как ты, не мешают.

Она сняла грязное полотно и недовольно посмотрела на руку.

— Кто тебе так перевязал?

— Очень хороший человек.

— Руки бы ему оторвать.

— Вот теперь даже обидно. Мне нужны мои руки.

Аксинья наконец рассмеялась. Потом легонько шлепнула меня чистым полотном по плечу.

Она промыла кожу. Боли почти не было, только неприятно тянуло при некоторых движениях.

И тут я вдруг «вспомнил»: Аксинья стоит у колодца в черном платке, рядом говорят о покойном муже. Сухой держится в стороне и знает, что сегодня подходить не следует. Через миг Аксинья снова перевязывала мне руку.

Аксинья была вдовой. Это знал прежний Сухой. Муж умер несколько лет назад, с тех пор она осталась при женском дворе. По местным меркам после вдовства к женщине относились как после наступления старости. Девкой Аксинью уже давно никто не считал, замужней тоже. Вдова занимала отдельное положение.