К полуночи Воронец стоял возле перегородки и с таким вниманием следил за сеном соседа, что мне даже стало немного жаль, причем его я сильнее жалел, чем царевича, вот же парадокс. Разглядывая его пушистые ресницы, я буквально слышал его мысли в которых главной несправедливостью мира жеребец считает пустую кормушку.

Я подошел, отвел его морду и почесал под гривой.

— Ну прости, надо чуток потерпеть.

Воронец ткнулся мне в грудь и принялся проверять губами завязки на кафтане. Наглец.

Савелий заметил перемену. Когда жеребец спустя некоторое время сам опустился на подстилку, старик только придержал повод, убедился, что тот спокойно устраивается, и отступил.

Воронец лег на грудь, потом вытянулся на боку. Ногами не бил, голову к животу почти не поворачивал. Я сел на низкую лавку неподалеку, где при необходимости мог быстро подняться, и вытянул ноги. Левая рука к ночи разболелась, спина после всего дня тоже напоминала, что тело Сухого хоть и крепкое, запасных частей к нему никто не приложил. Благо, кормили тут хорошо, что удивляло. Или это на фоне поруба так кажется. Но в царских хоромах меня тоже не баловали. Но там и статус был у меня вроде другой. А тут я при конюшне, еще и слухи какие-то ходят обо мне. Что самое забавное, покров, которым я защитил и Елену, и Ивана, сберегли, какие-то мистические свойства ему придают. Это Федька-балаболка растрепал все. Я еле сдержал вздох отчаяния, только проблем с церковью мне не хватало.

Жеребец повернул голову в мою сторону. Я подошел, протянул руку, провел ладонью по лбу, и он снова уложил морду на подстилку.

— Лежи, лежи. Сегодня твоя работа — ничего не делать. Справишься.

Федька усмехнулся, а Савелий только зашел и услышал мой комментарий. Он сел напротив на деревянную колоду. Некоторое время он молча наблюдал за Воронцом, потом спросил:

— Ты по чему сперва понял, что худо? Не по тому же, что мы?

Вопрос мне понравился, кажется, он пытался понять порядок моих мыслей.

— По тому же. Просто смотрел сразу на несколько вещей. Если конь один раз лег — мало о чем говорит. Если лег, вспотел, сердцебиение частит, живот почти молчит, а через четверть часа боль сильнее — это плохо. Потом смотришь еще раз. Важно, куда все идет.

Савелий погладил бороду и перевел взгляд на жеребца.

— А сейчас?

— Сейчас приступы реже. Дышит спокойнее, к воде сам идет, сеном интересуется. Брюхо опять же — работает. Все вместе лучше того, что было.

Я специально не добавил «значит, прошло». Савелий и без объяснений понимал осторожность: слишком много лошадей видел за жизнь.

Он вспомнил мерина, который однажды после похожих приступов к ночи успокоился, а под утро снова начал валиться. Другой, наоборот, всю ночь маялся, а утром уже просил корм. Мы сравнивали случаи недолго, и впервые за весь вечер я поймал себя на странном ощущении: рядом со мной сидел вовсе не темный мужик из XVI века, которого надо чему-то учить, а опытный конюх с огромной памятью на животных. Мне оставалось только раскладывать его опыт.

Очень хотелось спросить, записывает ли кто-нибудь такие случаи, у каких коней приступы повторяются, после какого корма, какой работы. Хорошо бы проверять поставки и выдачу зерна. А ведь после истории с царевичем это неплохой способ выяснить, сколько видов неизвестного снадобья существует в Московском царстве.

Воронец внезапно поднялся. Мы оба насторожились, однако жеребец всего лишь постоял несколько секунд и направился к воде. Выпил, прошел вдоль стойла и снова сунул морду к соседнему сену, которое заблаговременно убрали, а коня переместили подальше.

— Видишь? — тихо сказал Савелий. — Есть хочет.

— Вижу. Но не дам.

— Злой будет.

— Да? Значит, силы появились.

Старик рассмеялся. Здесь мне было проще шутить, ведь никто не умирал у меня на глазах прямо сейчас и ни один Государь не ждал за дверью решений его проблем.

Прошло еще какое-то время. Я проверил его, пульс продолжал снижаться, слизистые выглядели нормально, живот звучал гораздо живее. Повезло мне с пациентами, однако. Сами справляются. Не думаю, что это будет долго продолжаться, по закону подлости, в какой-то момент все может пойти вразнос. Я задумался над тем, что мне нужны инструменты, снадобья. Нужна какая-то сумка или мешок. Вот разошелся, мечтаю уже о собственном деле, когда над головой еще висит занесенный меч в руках Государя.

В этот момент Федька, который менял подстилку у входа, остановился и посмотрел в угол стойла.

— Дядька Савелий…

Старик подошел к загону. Я поднялся и сразу понял причину общего интереса.

Воронец наконец оставил навоз.

На несколько мгновений возле совершенно обычной конской кучи стояли два взрослых мужика с выражением такой сосредоточенности, будто читали высочайший указ Царя.

Я присел, посмотрел количество и плотность. Навоза было меньше обычного и суше, чем хотелось, зато содержимое кишечника явно двигалось.

Федька спросил с надеждой:

— Значит, выздоровел?

— Назовем так: навоз вышел.

Парень озадачился.

— А это разве не одно?