— Когда бьется и катается, надо его поднимать. Это нужно ради него самого. А когда тихо лежит — пусть силы бережет.

На меня покосились, но раз Савелий не одернул, решили не перечить. Чувствую себя неловко от этого, но уж лучше так, чем в порубе. С другой стороны, мне вообще нравилось, что эти люди спорили не ради спора. У каждого имелись свои случаи, свои удачи и свои погибшие лошади. Просто никто не собирал все это в кучу для анализа. Один видел, как помогло масло. Второй — как помогла долгая ходьба. Третий вспомнил коня после кровопускания. А тех, кто поправился бы и сам, никто отделить не мог.

Я поймал себя на мысли, что из Савелия и пары таких стариков можно было бы вытянуть материала на приличный журнал наблюдений. Потом посмотрел на мокрого Воронца и мысленно дал себе по рукам. Сначала вылечи одного жеребца, великий преобразователь. До переустройства русской ветеринарии еще хотя бы до ужина доживи.

Воронец внезапно потянулся к ведру.

Я сразу перестал думать о будущем и посмотрел, как он пьет. Жеребец сделал несколько глотков, поднял голову, постоял, потом снова опустил морду к воде. Никто его не торопил. Корм мы убрали совсем, а чистую воду оставили доступной.

— Много дать? — спросил молодой парень.

— Сам возьмет сколько захочет. Только ведро под ноги не ставь.

Воронец выпил немного и отошел. Хорошо. Не победа, даже близко, зато раньше он к воде вообще интереса не проявлял. Я усмехнулся, по иронии судьбы и царевича, и коня я «лечу» одним и тем же способом — водой.

Я снова проверил пульс под нижней челюстью. Все еще частый, однако по ощущениям уже не увеличивается. Потом оттянул губу, прижал пальцем десну и дождался, пока вернется цвет. Савелий следил за моей рукой, а так как я эту процедуру делал повторно, то пояснил на всякий случай, в этом нет секрета:

— Смотрю, как кровь возвращается. Когда коню совсем худо, цвет идет медленнее. Еще сухость здесь видно.

Старик попробовал сам на соседнем спокойном мерине, сравнил и сразу понял, что я имею в виду. Так было проще, не рассказывать про капилляры, а дать человеку посмотреть собственными глазами.

Воронца снова слегка прихватило. Он повернулся к животу, постоял, пару раз переступил и опустил голову. Я ждал худшего, однако через минуту он успокоился сам.

Микита первым заметил:

— Слабее вродя.

— Похоже.

Колики очень спонтанная штука, иногда слабеют, но четверть часа напоминают о себе с удвоенным рвением.

Я приложил ухо к животу в нескольких местах. Справа по-прежнему было тихо, зато совсем пустым живот уже не казался. Где-то внутри прошел длинный перекат, потом еще один. Для человека со стороны звучит примерно никак. А для ветеринара — почти музыка.

— Слышишь чего? — тихо спросил Савелий.

— Слышу. Работает.

— Хорошо?

— Конечно. Лучше, чем тишина.

Старик впервые улыбнулся. Через какое-то время жеребец снова пошевелился, лег поудобнее. На этот раз подогнув ноги под себя. Конюх дернулся по старой привычке, Савелий сам остановил его.

— Пусть лежит. Сухой сказал, коли тихо — силы бережет.

Я посмотрел на старика с благодарностью. Присев возле Воронца, я провел ладонью по морде и почесал под челюстью. Жеребец прикрыл глаза. Я продолжал что-то тихо ему рассказывать — про то, что овес теперь придется заслужить, что порядочный пациент должен лежать смирно.

Федька прислушивался все внимательнее.

— Он тебя понимает?

— Конечно. Особенно про овес.

Парень серьезно посмотрел на Воронца, и я усмехнулся.

— Голос понимает, — пояснил я. — Когда спокойно говоришь, ему тоже легче становится. Слова он не понимает, а вот интонации…

Савелий опять посмотрел на меня как-то странно, словно узнавал старого Сухого и одновременно видел впервые.

Так прошло еще с полчаса. Воронец лежал, потом сам поднялся, несколько минут спокойно постоял и снова потянулся к воде. Пульс все еще был выше нормы, пот на шее подсох, дыхание стало ровнее.

Самое приятное случилось позже, жеребец ткнулся мне мордой в грудь и начал искать губами карман.

— Нет там ничего, обжора. И если после всего этого ты сейчас потребуешь овса, я сочту тебя выздоровевшим.

Савелий тихо рассмеялся, с облегчением в голосе.

Воронец начал вести себя естественно, что радовало. Сначала повторно полез ко мне в карман, потом заинтересовался сеном у соседнего стойла и даже попытался оттеснить меня, когда я в очередной раз полез к морде. Час назад на подобное хамство у него сил не хватало, поэтому возмущаться я не собирался. Нахальство у больного животного всегда радует ветеринара.

Я отвел его голову от сена и почесал под гривой.

— Рано. Один раз уже наелся так, что вся конюшня вокруг тебя пляшет. Теперь терпи.

Воронец недовольно шевельнул губами у моего рукава и отвернулся. Федька, который следил за нами с другого конца стойла, ухмыльнулся. Похоже, разговоры нового Сухого с конем его забавляют.