— Она звонила некоторое время назад и сказала, что не сможет прийти. Займи свое место, пожалуйста.

Она уходит, а я не двигаюсь с места. Эллисон ни за что не пропустила бы свадьбу Тая. Мы разговаривали вчера вечером, и она собиралась приехать. Она должна была забрать Биффа…

Я замираю, затем достаю из кармана телефон и звоню Эллисон. Телефон звонит пять раз, прежде чем переключиться на голосовую почту. Я вешаю трубку и набираю в Интернете номер дома престарелых. Отвечает вежливый голос.

— Добрый день. Спасибо, что позвонили…

— Бифф Уайт, — перебиваю я. — С ним все в порядке?

Последовала долгая пауза, в которой было сказано все, чего я не хотел слышать. Внезапно мне стало жарко, голова закружилась, горе и страх начали войну в моей груди. Мне нравился Бифф, и мне грустно, что он ушел. Но я люблю Эллисон, а ее нигде нет.

Тай выбирает этот момент, чтобы выйти из раздевалки, и его взгляд останавливается на моем мертвенно-бледном лице. Он останавливается.

— Что случилось?

Глава 27

Эллисон

Я не могу пошевелиться. Я все еще в доме престарелых, сижу на скамейке Биффа в платье и туфлях на каблуках, солнце пробивается сквозь тонкие облака, легкий ветерок гуляет по саду, а я не могу пошевелиться. Онемение — это способ организма защитить себя, дать мозгу осмыслить происходящее до того, как возникнет боль, чтобы вы могли подготовиться и справиться с ней. Но я не могу с этим справиться. Не могу ничего изменить, исправить или помочь.

Дедешка умер, и я ничего не могу с этим поделать.

У меня вырывается всхлип, и новый поток слез стекает с моего подбородка. Бифф, возможно, был единственным человеком на этой планете, который знал меня, который любил меня, а теперь его нет. Эта мысль опустошает. Я слишком много отдавала себя работе, которая приносила слишком мало пользы, и мне потребовалось слишком много времени, чтобы осознать это.

Я провожу большим пальцем по бронзовой табличке, прибитой к спинке скамьи, на которой рельефными буквами написано его имя. Бифф Уайт. Большинство людей никогда не узнают, кем он был. Никогда не увидят, как он играет в бейсбол, жульничает в карты, притворяется, что ест брюссельскую капусту, а сам тайком выбрасывает ее в окно. Они никогда не узнают, что он значил для меня.

Я достаю из сумки еще одну салфетку и вытираю глаза. Тушь больше не нужно вытирать, как не должно быть уже и слез, но мне начинает казаться, что там бесконечный колодец. Когда Бифф переехал сюда, первая ночь, которую я провела одна в том старом доме, была одной из худших в моей жизни, потому что я знала. Знала. Он здесь, и это означает, что конец близок. Но каждый раз, когда я видела его, видела искру в его глазах и слышала огонь в его голосе, я убеждала себя, что это не так. Я все еще могла вернуть его, приготовить ему ужин, позволить ему жульничать в карты, или притвориться, что могу все исправить.

Но я не могу.

Я не хочу идти домой. Вот настоящая причина, по которой сижу на этой скамейке. Не для того, чтобы я могла находиться рядом с его именем на мемориальной доске или смотреть на занавешенное окно комнаты, где он спал. Я просто не хочу возвращаться домой, потому что теперь, когда он ушел, там всегда будет пусто. Но я должна. Что я говорю игрокам, когда у них возникают проблемы? «Позволь мне разобраться с этим, а ты продолжай». Все как обычно. Жизнь продолжается, и если это то, что вы показываете людям, они в это поверят. Жизнь продолжается.

Я провожу руками по лицу, чтобы успокоиться, затем делаю глубокий вдох. Идти к машине. Сесть. Ехать домой. Грустить. Затем... Я не знаю. Не знаю, что дальше. У меня нет работы, и нет дедушки. Я достаю ключи из сумочки и поднимаюсь на ноги, они дрожат от слабости. И тут я замираю.

Коннор стоит в нескольких шагах от меня на дорожке, солнце светит ему в спину, его профиль очерчен золотом. На нем серый костюм с бирюзовым галстуком и белой бутоньеркой.

— Мне так жаль, — говорит он.

Новые слезы наворачиваются на глаза.

— Как ты... Ты должен был быть на свадьбе...

— Эллисон. — Он кладет руки мне на плечи и заглядывает в лицо. — Есть место, где я больше нужен.

Коннор заключает меня в объятия, которые быстро становятся единственным, что удерживает меня на ногах. Я рыдаю у него на плече, пачкая дорогую ткань, а он не говорит ни слова, просто обнимает меня. Просто помогает мне. И, наконец, я позволяю ему.

***

— Ты должен быть в Сарасоте, — говорю я. — Правда, я в порядке.

Коннор стоит на моем крыльце, скрестив руки на груди, и сердито смотрит на уличных рабочих, которые проводят электричество в мой дом.

— Я же говорил тебе, — повторяет он не в первый и не в девятый раз. — У меня два выходных дня. Я хочу провести их здесь.

— И пялиться на незнакомцев?

Он бросает на меня взгляд.

— Это только половину выходных.