Мне требуется вся моя воля, чтобы выпутаться из его объятий и подняться на ноги. Я выступаю вперед. Справа от меня Лайл все еще пытается удержать Косу, прижатого к стене.

— Ксандер, — повторяю я. — Отпусти ее.

Ему не хочется этого делать: этот властный рот сжимается в тонкую линию, прежде чем его руки наконец отпускают ее.

Катерина устремляется к двери, но я начеку. Я уже давно к этому готова.

Сила наполняет мою правую ногу, и я швыряю свое тело вслед за крокодилихой. Она мчится по коридору, на ходу сбрасывая сапоги и несясь босиком по плитке. Я бегу за ней следом, высматривая малейшие движения ее мышц, чтобы угадать смену направления. Она зовет на помощь своих охранников, слуг — кого угодно, и хотя до меня доносятся чьи-то голоса и другие крики, никто не приходит к ней на выручку.

Катерина добирается до вестибюля и с силой распахивает дверь. Ее слуги недоуменно хлопают глазами. Глаза Коннора округляются, когда я пролетаю мимо него, а мои босые ступни с громкими хлопками бьют сначала по плитке, а затем по земле. За своей спиной я чувствую стремительный бег моих суженых: все четверо следят за каждым моим шагом, щелкая зубами и рыча.

Я жадно втягиваю легкими прохладный ночной воздух, пока Катерина по прямой мчится к реке. К своим крокодилам. И именно в этот момент я совершаю бросок: перемахиваю через разделяющее нас пространство и впиваюсь пальцами в ткань ее рубашки, одергивая ее назад — прямо к себе в объятия.

— Коса! — визжит она. — Коса, спаси меня!

Рык, вырывающийся из моего горла — это чистая, лютая ярость.

Моя сила смыкается вокруг нее — змеиная, кошачья, волчья, драконья и акулья, слитые воедино. Воздух пропитывается запахом страха, когда я запускаю руку в ее волосы и выламываю ее череп назад, рыча прямо ей в лицо с накопившейся за всю жизнь яростью оттого, что люди вечно помыкали мной и вытирали об меня ноги.

— Ничто не спасет тебя от меня. Ни Дикая Матерь, ни твоя крокодилья кожа, и уж точно не этот гребаный Мейс Нага.

Я впиваюсь острыми клыками в ее щеку, вырывая кусок плоти и сплевывая его на землю. Катерина кричит от ужаса и неистового гнева, ее ноги пытаются вырваться из хватки моей магии, но безуспешно — я подаюсь назад и с размаху вонзаю зубы в ее шею. Вкус крови и плоти доводит меня почти до исступления, и я перекидываюсь.

Четыре лапы, прижатые низко к земле, и жуткие длинные челюсти с такой силищей, которой хватит, чтобы размозжить череп. Катерина давится собственной кровью и пытается отползти от меня, взрывая землю ногами, но я преследую ее. На каждый ее шаг я делаю два и в то же мгновение настигаю ее: весь мой мир сужается до этой плоти, и даже мои суженые растворяются где-то вдали. Ликование заливает мои вены, золотой восторг кружит голову.

Это за Лориана, — говорю я ей перед тем, как мои челюсти смыкаются на ее шее. — Это за моих суженых.

Кость с треском ломается у меня во рту, этот хруст отзывается вибрирующим эхом по всему телу и наполняет меня абсолютным, первобытным удовлетворением.

И это — за мою ногу.

Глава 33

Ксандер

Моя кровожадная, голодная, исполненная мести Регина пожирает Катерину Крокодилус с увлечением и аппетитом взрослого крокодила. Длинные чешуйчатые челюсти запрокидываются вверх, пока сжимаются, с треском ломают и глотают.

Дикарь опускается на четвереньки, чтобы держаться поближе и жадно наблюдать. Он облизывает губы, и я прямо вижу, как ему хочется присоединиться, но меня волнует лишь ее желудок и то, как отзовется эта плоть в ее организме, едва она вернется в человеческий облик.

Аурелия сплевывает голову Катерины и принимается за туловище, вонзая зубы в плечи. Я бросаю быстрый взгляд на своих братьев — они больше не дерутся, целиком захваченные зрелищем Аурелии. Коса смотрит на Катерину через плечо Лайла, и я уверен, что от заклинания не осталось и следа, но он погрузился в свою акулу настолько глубоко, что пока никак не реагирует на снятие чар.

— Коса, — произношу я. — Если хочешь урвать себе кусок, я бы взял прямо сейчас, иначе твоей Регине достанется вообще все.

Акула оскаливает челюсти в мою сторону, и Лайл убирает предплечье, которым давил на горло нашего брата, позволяя им обоим крадучись выступить вперед с жаждой крови в глазах.

Судя по всему, я единственный здравомыслящий ублюдок во всей компании.

Мои братья с благоговением собираются вокруг крокодилихи Аурелии в чем-то подобии ритуальной молитвы — с той лишь разницей, что их Богиня представляет собой жадно поедающего добычу крокодила, а ее проповедь — это первобытный звук пожирания всего торса Коллекционерши.

Аурелия не слишком легко перенесла наш плен, и только сейчас до меня доходит, насколько сильно это по ней ударило. Сочетание течки и убойной ярости Регины породило крайнюю степень первобытной жажды крови. Она полностью подавила свою млекопитающую суть и опустилась на самый нижний, рептилий уровень.