Она нахмурилась, отступила на шаг – свитер, зажатый между другими прутьями, всё ещё прикрывал стекло – и ударила снова.

На этот раз стекло разлетелось. Оно разбилось вдребезги и, перекувырнувшись, посыпалось на её свитер в комнате по ту сторону окна.

Она поморщилась от звука. Пара осколков, зацепившихся за ткань свитера, вывалилась в переулок, щёлкнув, словно кто-то клацнул пальцами.

Теперь напрягшись, она замерла, прислушиваясь. Но ни сирен, ни криков. Логично: крошечный полицейский участок без камеры наблюдения, вероятно, и сигнализацией на заднем окне не обзавёлся. Единственной защитой, которую она заметила, были ржавые решётки. Ну и ещё – трое мужчин, что были здесь ранее вечером.

Свитером она смела особо острые осколки, торчавшие из подоконника; потом, стиснув зубы, протиснула своё стройное тело в проём, образовавшийся после разбитого стекла и сломанной решётки.

Пришлось повозиться. Плечо царапнуло торчащее, как зубы, стекло. Она поморщилась, выдохнула, стараясь не пустить кровь, и затем, после короткого виляния бёдрами, когда ноги скребанули о второй металлический прут, она проскользнула внутрь участка и мягко опустилась на пол с тихим глухим стуком.

Кора затаила дыхание, напряжённо вслушиваясь. Она присела на корточки и начала медленно продвигаться к двери. На ходу она нахмурилась: судя по всему, она попала в комнату отдыха – с автоматом с закусками, столом и порядком потрёпанной мебелью.

Она пошла дальше, подошла к деревянной двери, осторожно приоткрыла её и шагнула в тёмный коридор. Справа, дальше по коридору, она заметила ряд камер. Пустые: металлические двери оставлены распахнутыми, ключи – на крючке на стене.

Она продолжила идти, удаляясь от камер, и увидела приоткрытую матовую стеклянную дверь. Она узнала её – дверь в вестибюль. Именно отсюда она слышала, как капитан на кого-то орал.

Ей понадобилось несколько мгновений, но затем она заметила кабинет.

На прямо противоположной стороне здания от камер – у самой задней стены, за толстой дубовой дверью, над которой висела выцветшая табличка с именем.

– Бинго, – пробормотала она себе под нос.

Поднявшись на носки, она начала подкрадываться.

Она добралась до двери – и та оказалась заперта.

Она нахмурилась, оглядывая стены в надежде найти ещё какие-нибудь ключи на крючках. Но удача от неё отвернулась. Тогда она, вместо этого, попробовала ручку. Заперто. Она двинулась дальше, ища отдельный вход. Но его не было. Взгляд зацепился за вентиляционную решётку, и она подумала, не попытаться ли вдавить её внутрь и пролезть.

Но тут она бросила взгляд на телефон. Уже поздно. Очень поздно. Чем дольше она здесь, тем выше шанс, что что-нибудь пойдёт не так. Ещё одно тактическое правило. Вошёл – вышел, быстро.

Пока она об этом думала, внутри шевельнулся страх; возвращались воспоминания. Тёмные, давящие.

Вошёл – вышел. А она не была быстрой. Она помнила то ужасное событие много лет назад. Её схватили; она задержалась слишком надолго, разыскивая одного из бойцов своего взвода.

Но его уже взяли. Тогда она этого не знала.

Она помнила их угрозы. Помнила их руки на своей коже, как её толкали вперёд, грубые рывки, ствол у горла.

Когда враг гнал её перед собой, ведя по лабиринту, от запаха этого места её мутило. Но знание того, что будет дальше – пытки, психологическое давление, – почти ввергало её в оцепенение. Легко изображать крутизну. Но пока тебя не проверили по-настоящему, это всего лишь игра. Притворство.

И она на собственной шкуре усвоила, что боль может заставить говорить любого.

Перед глазами мелькали образы и отвратительные воспоминания. Плечо и рука ныли. Её вдруг накрыло желание, тоска. Хотелось найти выпивку. Хотелось заглотить пару таблеток.

Она задержала дыхание, медленно считая про себя. Когда снова открыла глаза, её накрыла новая волна страха. Она не любила запертые двери. Она провела недели за особенно чудовищной решёткой.

Она отступила на шаг – и её нога хлестнула вперёд. Удар пришёлся по двери. Она снова отступила и попыталась ещё раз. Раз. Два. Наконец замок разлетелся. Дверь жалобно заскрипела и медленно распахнулась.

Она тяжело дышала, глядя в кабинет. Вокруг дверного косяка торчали щепки расколотого дерева, накренившиеся к полу. Одна крупная щепа, держась на единственной древесной жилке, перекрутилась, качнулась – и сорвалась, шлёпнувшись на пол. Она перешагнула через неё и вошла в кабинет.

Воспоминания всё ещё прокручивались внутри, и по рукам тянулся медленный холодок.

Она сглотнула и заставила себя собраться. Это было не то же самое, что разбираться со своими чувствами – говорить о них, находить того, перед кем можно быть уязвимой; она не выплакала эти моменты. Но ей удавалось другое: подавлять. Закапывать, как будто вталкиваешь бутылку, полную воздуха, под тёмную воду.

На это уходили силы – держать её там, пока она снова и снова пыталась всплыть.