– Хорошо. – Он делает два шага вперед. – А я тогда, по-твоему, кто?

И вот тут в голове у меня начинает что-то очень медленно складываться.

Здание, куда он заходит без пропуска.

Этаж, на который лифт не идет без карточки.

Ночь. Кабинет владельца, открытый нараспашку. И этот парень стоит в этом кабинете как у себя дома, потому что он и есть у себя дома.

– Нет, – говорю я.

– Да.

– Нет. Не может этого быть.

– Марат, – представляется он. – Каверин. Сын Германа Викторовича. Тот самый наследник, который, если я правильно помню, ни разу не появился в собственном офисе, зато появился в клубе.

Ноги у меня становятся ватными, и я сажусь обратно в кресло. В кресло его отца. Чего делать категорически нельзя, но выбора уже нет.

– Ты же айтишник, – говорю я зачем-то.

– Нет.

– Я тебя искала на техническом этаже!

– Знаю. Мне передали. Ребята очень смеялись.

Прекрасно. Просто прекрасно. Из шестисот человек работников я вытянула свой язык единственному, кого надо было остерегаться.

Марат обходит стол, смотрит на экран, потом на меня.

– Скажи, ты хоть на секунду задумалась, что делаешь?

– Задумалась. Мне не понравилось, и я перестала.

– Оно и видно.

Он садится на край стола и начинает загибать пальцы.

– Соглашение о неразглашении нарушено – это раз. Ночное проникновение в кабинет владельца компании – это два. Вход в чужую почту под чужой учеткой – это три. Удаление корпоративной переписки – это четыре. Стрельцова, тут любой пункт по отдельности – конец стажировки. А все вместе – это уже заявление в полицию.

– Я… понимаю.

– Я так не думаю. – Он говорит спокойно, без всякого нажима, и от этого только хуже. – Ты сидишь тут довольная, потому что думаешь, что письмо исчезло.

– А оно не исчезло? – тупо спрашиваю я.

– Оно исчезло из ящика.

Внутри у меня все обрывается.

– Тебе должны были объяснить, что вся переписка хранится семь лет.

– Что-то такое вроде упоминали.

– Так вот, это была не пугалка для стажеров. Это факт. Твое письмо со всеми вложениями лежит там, где лежит, и захочу – его поднимут минут за десять. С датой, с темой, с твоей фамилией и с очень интересным вложением, названия которого я, кстати, пока не знаю.

Сижу и молчу.

Потому что крыть нечем совсем. Я лезла на шестнадцатый этаж, задыхалась на лестнице, украла чужой пароль – и все это, оказывается, чтобы вытереть пыль с витрины.

– И что теперь? – спрашиваю я.

– Теперь ты мне расскажешь, что было в файле.

– Не расскажу.

Он поднимает бровь. Кажется, впервые за весь разговор ему становится интересно.

– Почему?

– Потому что если расскажу, будет хуже, чем сейчас. А сейчас, между прочим, и так не праздник.

– Логично, – говорит Марат.

– Ладно, – говорю я. – Давай начистоту. Что тебе нужно, чтобы этого разговора не было?

– Разговор уже был.

– Чтобы его не было для твоего отца.

Марат смотрит на меня довольно долго.

– А вот это правильный вопрос. Хотя бы соображаешь.

Он берет со стола какую-то бумажку, складывает вдвое и убирает в карман, и до меня доходит, что он приехал сюда ночью не за мной следить. Он вообще не знал, что я тут. Тогда что он тут делает?

– Вводные такие, – говорит Марат. – Отец узнает про сегодняшнюю ночь – и дальше все происходит быстро. Тебя увольняют, на тебя пишут заявление. Это первое. Второе понравится тебе еще меньше. Твой отец пятнадцать лет сидит на наших подрядах. Три действующих объекта. Как думаешь, сколько они проживут после того, как выяснится, что его дочь ночью вскрывала почту владельца?

Вот теперь мне становится по-настоящему страшно.

Не за себя.

Передо мной стоит лицо отца в ту секунду, когда ему сообщат о моем маленьком приключении. И это лицо мне очень не нравится.

– Не говори отцу, – прошу я.

– Твоему или моему?

– Обоим. Ни своему, ни моему.

– Почему?

– Потому что мой вообще не при делах. Он даже не знает, чем я живу. Он думает, я тут бумажки перекладываю и наконец становлюсь нормальным человеком.

Марат молчит секунд пять. Я за эти пять секунд успеваю мысленно попрощаться со стажировкой, с домом, с каналом и с собственным будущим, в котором мне почему-то виделась журналистика.

– Хорошо, – говорит он наконец. – Отцу не скажу.

Выдыхаю.

– Пока не скажу, – уточняет Марат.

Рано обрадовалась.

– Видео остается у меня. Письмо на сервере. А это значит, что ты тоже остаешься при мне.

– В смысле при тебе?

– В прямом. Из архива уходишь. С завтрашнего дня работаешь на меня.

– Кем?!

– Кем пожелаю. Прислугой, девочкой на побегушках, шестеркой – называй это, как хочешь. Смысл все равно один. Восемь часов в сутки ты у меня перед глазами. Я хочу точно знать, где ты, что ты делаешь и где находятся твои шаловливые ручонки.