– Пап, я вообще не понимаю, что я там делаю. Я учусь на журналиста. А меня в архив отправляют пыльные бумажки разбирать, зачем?

– Затем, что журналистика тебя не прокормит. Ты могла сейчас быть на третьем курсе строительного и тогда бы тебе дали возможность показать себя. А раз ты у нас выбрала херней страдать, так не жалуйся, что в архив отправляют.

Начинается.

Два года назад отец положил передо мной документы в строительный универ. Уже заполненные, между прочим. Все было решено заранее: диплом, кафедра, потом его контора, потом его дело – потому что сына у него нет, поэтому приходится мириться с дочерью.

Но я отнесла свои документы на журфак и сообщила ему об этом постфактум.

Он не разговаривал со мной шесть недель. А когда заговорил, выдал фразу, которую я с тех пор слышу в разных вариантах примерно раз в месяц: раз ты такая самостоятельная, дальше как-нибудь сама.

С тех пор все неприятности, которые со мной случаются, для него доказательство, что он был прав. Тройка на сессии – доказательство. Подработка – доказательство. Даже эта стажировка, на которую он отправил меня насильно, ни разу меня не спросив, – его последняя попытка настроить меня на путь истинный, пока не поздно.

Регина аккуратно ставит бокал. Ну ни дать ни взять королева!

– Борис, а я тебе говорила. Не надо было ее туда отправлять. Она же у тебя...

Она делает паузу, подбирая слово, и я жду с интересом, потому что коллекционирую эти ее словечки.

– ...несобранная.

Отец не отвечает ей. Он смотрит на меня.

– Всего два месяца, Ева, – повторяет он. – Не подведи меня. Один звонок с жалобами на тебя, и ты вылетишь. Не с работы, нет. Отсюда.

Я молча встаю из-за стола и поднимаюсь к себе. О чем мне говорить с человеком, который грозится выгнать меня из родного дома? Пусть даже это мой отец.

Открываю ноут и захожу на свой канал.

Мое детище и отдушина.

Сорок одна тысяча двести человек ждут, что «Позолота» им сегодня расскажет, и им совершенно все равно, что автор восемь часов дышал пылью.

Пост про историю с чужой разбитой машиной уходит по расписанию. Через пару минут прилетают первые комментарии, и я читаю их с тем же чувством, с каким люди чешут комариный укус.

В дверь стучат один раз. Не для того, чтобы спросить разрешения, а чтобы предупредить, что сейчас войдут.

Я успеваю захлопнуть ноутбук ровно в тот момент, когда Регина уже входит.

– Не помешаю?

– Ты уже вошла.

– Ты не заперлась. Значит, не помешаю.

Она садится на край моей кровати, разглаживает покрывало ладонью и осматривает мою комнату с выражением крайней брезгливости.

– Что-то интересное? – Она кивает на ноутбук.

– Учеба.

– Ты же на каникулах.

– Долги.

– Долги, – повторяет она с удовольствием. – Ева, я ведь не враг тебе. Я папу успокаиваю каждый вечер, ты просто не слышишь. У него давление, а ты приходишь и с порога с ним споришь.

– Я не спорила.

– Ты всегда споришь. Это не упрек, такой уж у тебя характер. Твоя мама тоже была очень упрямая.

Вот оно.

Она произносит это мягко, с сочувствием, глядя мне прямо в глаза, и на слове «мама» делает маленькую паузу. Пять лет она пользуется этим приемом, и он до сих пор работает, потому что ответить на него нечем: она же ничего плохого не сказала.

– Не надо про маму, – говорю я.

– А что не так? Я же хорошее говорю.

Молчу.

– Мы с папой вот что думаем, – продолжает Регина, поднимаясь. – Тебе здесь тесно. Девочке в твоем возрасте нужна своя жизнь, свои стены, а не детская с плакатами. Отучишься, устроишься, снимешь себе что-нибудь по карману. И всем будет легче.

– Особенно тебе.

– Я о тебе беспокоюсь, – поправляет она без всякой обиды. – У меня, кстати, есть человек, который мог бы тебя нормально пристроить. Не в подвал бумажки перекладывать. Захочешь – скажи.

Она уходит. Я сижу еще секунду, потом встаю и поворачиваю замок, потому что иначе не усну.

Потом открываю черновик, к которому подступаюсь третью неделю.

Наследник “Каверин групп”. Двадцать четыре года. Люди, которые с ним работали, говорить о нем отказываются, и отказываются в такой форме, что это само по себе материал.

Я добавляю строчку: «Клуб, прошлая неделя, сорок человек. Узнать, кто был в зале». И еще одну, ниже: «Спросить у Ромы с бара».

На этом мой рабочий день заканчивается, и я иду в душ, где вспоминаю странного парня из лифта.

Не то чтобы я о нем думала. Просто он единственный за весь день, кто нормально со мной поговорил, хотя и кинул странную угрозу в конце. А еще я почему-то вспоминаю о том, что у него не было пропуска на шее, а без пропуска в этом здании нельзя даже в туалет зайти.

Ладно. Айтишники вечно все теряют.

Но надо будет разыскать его снова, думаю, у этого типа я смогу разузнать что-нибудь интересное.

_________________________________

Мои хорошие, добро пожаловать на страницы горячей новинки уходящего лета!)