— Сильный — это как? — прищурился Миша Гридин. — Сильнее тебя?

— Узнаем, — пожал плечами Вадим Осокин. — Сильный он или нет, а обыгрывать его я собираюсь в любом случае.

— Вот и правильно, — кивнул Гриша Шульга. — Завтра сядем и напишем. Поглядим тогда, сильно ли им профессора помогут.

— Именно, — согласился я.

Потом мы общались за жизнь с уральскими и сибиряками, а там подошло время ехать в театр.

У автобусов Корнеев занудно пересчитал нас по списку, хотя все четырнадцать приазовских стояли прямо перед ним.

— Значит так, молодые люди, — объявил он, убирая список в нагрудный карман. — В зале сидим своей областью, с мест не расходимся, во время церемонии ведем себя… — Корнеев запнулся, подбирая слово, — достойно торжественности момента. Вы его будете всю жизнь вспоминать!

Сам уполномоченный был в парадном костюме и при галстуке, который он поправлял всю дорогу до театра. Корнеев, похоже, волновался сильнее нас всех.

В автобусе Кира села рядом со мной и поделилась переживаниями:

— Так, Ром. С русским и математикой у нас неплохо. Слабее всего химия. Мы все к ней готовились меньше, чем к остальному, а спрашивать будут так же. Значит, с завтрашнего вечера каждый день по два часа химии.

— Химию можно со мной, Кира, — обернулся через проход Осокин. — У меня олимпиадные конспекты с собой, там весь школьный курс сжат до тридцати страниц.

— Хорошо, Вадик, с тебя конспекты, с меня порядок занятий, — тут же согласилась Кира, и они заспорили, с чего начинать.

За окном тянулся светлый вечер чужого города, и до заката здесь было еще далеко. На правом берегу по фасаду биржи бежала светящаяся строка, под мостом в низком вечернем солнце лежала Обь шириной в половину неба. Вдруг из-за поворота перед нами вырос театр с серебристым куполом.

Внутри он оказался еще больше, чем снаружи: роскошь, бархат, полудрагоценные камни, позолота, три яруса и люстра размером с нашу кухню.

В зале нас рассадили по областям. Кроме тысячи выпускников тут сидели сопровождающие и люди из вузов, а в проходах стояли камеры «Первого экрана» на штативах.

Потом свет померк, и оркестр сыграл союзный гимн. Слышал я его впервые, и звучал он на удивление хорошо. Создатели сумели сохранить торжественность советского гимна, вплетя в него новые, какие-то более благостные и миролюбивые нотки. В словах сочетались и народ, и царь, и звезды, к которым стремится страна. Мы слушали гимн стоя, и в паузе между куплетами я расслышал, как скрипят Гришины новые ботинки.

Затем на сцену вышел распорядитель.

— Торжественная встреча участников Всесоюзного подтверждения объявляется открытой, — произнес он и дождался полной тишины. — Вас приветствует ее императорское высочество великая княжна Евгения Георгиевна.

Чего я ждал, сам не знал. Если не короны, то хотя бы чего-нибудь из учебника. На деле под аплодисменты всего зала к трибуне вышла молодая женщина лет двадцати пяти в строгом синем костюме и качнула ладонью, мол, садитесь.

— Добрый вечер, — сказала она, причем говорила великая княжна Евгения Георгиевна как молодой преподаватель, которому и правда интересно, кто у него в аудитории. — Рада приветствовать вас в Новосибирске. От имени государя и от себя лично поздравляю! В этом зале сидят лучшие выпускники страны, и каждый из вас свое право присутствовать здесь уже доказал. Мне не нужно объяснять вам, сколько в жизни может дать фамилия, — я это знаю, поверьте, лучше многих. Но завтра, перед чистым листом, все фамилии будут равны. С вас спросят только то, что умеете вы сами. Так устроено подтверждение, и в этом его главное достоинство. Впереди пять дней работы. Желаю каждому из вас спокойной головы и удачи.

Ни одной бумажки у нее в руках не было.

Зал зааплодировал так, что, по-моему, качнулась люстра.

— Слово представителю Государственной комиссии Испытания, — объявил распорядитель, и к трибуне вышел сухой человек с толстой папкой.

Этот заговорил уже по-деловому:

— Порядок на все пять дней простой, прошу запомнить. Каждый день — одна работа, начало в девять утра. Завтра, первого августа, — русский язык, второго — история, третьего — физика, четвертого — математика, пятого — химия. То же расписание вывешено в ваших корпусах.

Математика и химия в конце. Значит, время подготовиться еще есть.

— В каждой работе максимум сто баллов, — продолжил представитель. — Шестьдесят подтверждающих, уровня июньского Испытания, и сорок конкурсных, посложнее. Считаются они отдельно: за пять дней можно набрать до трехсот подтверждающих и до двухсот конкурсных. Кроме того, в последний день работ Большое жюри вправе предложить одну дополнительную задачу — до десяти баллов сверх максимума. В зачет подтверждения она не идет и учитывается только в итоговом рейтинге.

По рядам зашуршало — половина зала записывала услышанное прямо на программках.