Потом пришел черед конкурсной части. Она лежала на краю стола в запечатанном пакете.

По команде мы сорвали печати. Внутри был один плотно отпечатанный лист в две колонки. Сверху шло задание:

«Прочитайте фрагмент повести И. Г. Мезенцева “Затемно” (1987). Дайте развернутый анализ фрагмента. Как вы понимаете финал повести? Свой вывод обоснуйте текстом произведения».

По залу прошел шорох, только не бумаги, а реакции участников. Похоже, повесть эту тут читали все.

— Ух ты… — обрадовался за ближним столом худой парень в наглухо застегнутой рубашке и тут же заозирался и виновато пригнулся к листу.

Фрагмент был длинный, из самого финала. Мальчишка поднимался затемно, в нетопленом доме, слушал, как дышат за перегородкой мать и младшие, разводил печь и выходил во двор, а поселок вокруг оживал труба за трубой. Написано было простым языком, но просто так в школьную программу книги не попадают. Значит, дело не в языке.

Одна беда. Что это за повесть, я понятия не имел. Может, и была в моем мире такая, вот только прошла мимо меня.

Черт… Говорили же, что отдельного сочинения на подтверждении нет! Но, судя по всему, писать все равно придется. И задание было непростое, олимпиадное. Пересказом тут не отделаешься, потому что попросили вывод и доказательства по тексту.

Сам разбор фрагмента меня не пугал: такие работы, думаю, способен выполнить любой человек, закончивший вуз в нашей стране. К тому же я писал подобный разбор совсем недавно.

Вот только цитировать мне было нечего, кроме этого листа: мои доказательства кончались там же, где и фрагмент. Те, кто читал повесть целиком, могли брать доводы с любой ее страницы.

Значило это только одно. Хороших баллов по этому заданию мне не видать, а вместе с ними уплывало не только первое место, но и, с высокой вероятностью, вообще все мое подтверждение.

Система появилась, как всегда, вовремя.

Персональное предложение.

Наименование: содержание художественного произведения.

Состав: полный текст повести, сведения об авторе, принятые истолкования.

Оплата: искажение обоняния.

Срок: до 24:00 текущих суток.

Штраф за отказ: отсутствует.

Срок принятия решения: 00:03:00…

[Принять] [Отклонить]

Искажение обоняния до полуночи. По меркам ее прайса — почти даром. Не слух и не память, просто до ночи мир будет пахнуть не тем… Черт, еще вчера ночью я думал, что решать буду сам, своей головой. Продержался, значит, до середины первой работы. Ну и самонадеянный же ты дурак, Гончаров.

Выбрал я, понятно, «Принять».

Тут же где-то между таблицей умножения и всем остальным в моей голове обнаружилась вся повесть «Затемно», от первой строки до последней, вместе с автором и с тем, как ее тут положено понимать.

Иван Григорьевич Мезенцев родился в тысяча девятьсот тридцать первом, умер в девяносто четвертом. Его произведение в школьной программе одиннадцатого класса — повесть о раннем взрослении. Мальчик стал мужчиной. Финал светлый — он остается и держит на себе дом.

Готовый ответ лежал в голове ровным чужим конспектом, те самые «принятые истолкования». По всей вероятности, именно то, от чего сегодня оттолкнется как минимум половина зала, а то и все.

Что ж, не буду откалываться от коллектива. Я уверенно вывел на черновике первую фразу, вторую… и на светлом финале застрял. Не видел я там ничего светлого, хоть убей.

По тексту выходило так. Примерно до середины книги мать зовет сына уменьшительно-ласкательным именем — Васенькой, Васяткой, Васей. А дальше ни разу, до самого конца. Я перепроверил по памяти — точно, Васенька исчезает где-то на сороковых страницах. Дальше мать зовет его только полным именем.

Дальше. Когда Василию приходит письмо из техникума, мать прячет его за зеркало, и потом ни о письме, ни о техникуме не заговаривает никто — ни мать, ни он сам.

И соседи. С какого-то места они перестают с умилением говорить о нем что-то вроде «мальчонка справляется». Зато начинают беседовать с ним про сено и цену на муку, как со взрослым.

Сложить это вместе — и получалось, что выбора в финале нет. Василия никто не спрашивал, остается он или уезжает в техникум. За него все решила мать, причем не словами, а вот этими мелочами, каждая из которых по отдельности не значит ничего.

Дальше начинался вопрос, на который прямого ответа в тексте не было. Понимает ли мать, что делает? Я написал, что понимает — и молчит. И тут же оговорился, что держится эта догадка на двух деталях, на имени и на письме, а причина может быть и другая. Ну мало ли, может, устала, не до того. Текст позволяет трактовать это и так, и так. Спокойно делясь своими выводами, я каждый свой довод прогонял по книге. Есть такое в тексте? Есть. Можно понять иначе? Можно, и это я тоже вписывал. Вот только дальше я вижу так.

Никаких открытий я за собой не чувствовал. Просто не понимал, почему этот мрачный финал принято считать светлым, и написал, как понял.