— Велела — значит, не будешь пропускать, — отозвалась Руденко, забирая у нее допуск. — Это назначение, а не совет.

— Я хотела подойти к подтверждению с ясной головой, — сказала Кира уже во дворе. — Про остальное как-то не подумала.

— Так ведь допустили, — сказал я. — А давление — дело поправимое.

За обедом Оксана молча переложила Кире свою котлету, а та, благодарно кивнув, съела.

— Не смотрите на меня так, — сказала она наконец. — Я не больная, просто голодная.

После обеда нас возили в Дом Единого испытания — показывать залы и проводить то, что в программе называлось пробной рассадкой.

Дом оказался не домом, а целым кварталом за строгой оградой. Светлый камень, флаг с эмблемой ГКИ и указатели на двенадцать залов, подробно расписанные.

Внутри каждому нашли место по коду. Мое оказалось с краю в третьем ряду. Инструктор с повязкой объяснил, что к каждому предмету рассадка будет новой, а сумки и коммуникаторы придется сдавать в опечатанные ячейки.

Черновики здесь выдавали свои, со штампом, и сдавать их велели вместе с чистовиком до последнего листка. Отдельного сочинения, в отличие от июньского Испытания, не будет — вместо него в программу поставили химию.

— Предварительные ведомости, — объявил инструктор, — будут вывешивать после каждого экзаменационного дня на доске первого жилого корпуса, а итоговый рейтинг опубликуют пятого августа, после последней работы. Вопросы?

— Тут сказано сдавать коммуникаторы, — склочным голосом сказал Гридин. — У нас ни у кого нет. И что делать?

— У кого нет коммуникатора, — скучным голосом ответил инструктор, — сдает то, что есть.

По залу прокатился смешок. Коммуникатор большинство видели разве что на витрине магазина, а у половины зала, судя по лицам, и витрин таких в родных городах не было. Зато у кого-то в передних рядах, где сидели ребята в одинаковых спортивных куртках, эта строчка регламента смеха не вызвала вовсе. Один из них гордо поднял руку с зажатым кирпичом коммуникатора, напомнившего мне наши первые спутниковые телефоны, и покрутил на всеобщее обозрение:

— Вот как это чудо выглядит, деревня!

Сосед по ряду достался мне основательный — плечистый парень с обветренным лицом, который первым делом попробовал стол на устойчивость, а потом протянул руку и сказал, что он с Волги. Имени он не назвал, потому что инструктор уже начал объяснять порядок.

— А чего они на тебя все смотрят? — вполголоса спросил он, оглянувшись на зал.

— Не все, а только девчонки, потому что думают, что я привлекательный, — скромно ответил я.

— Фига се у тебя самомнение, — недоверчиво покачал тот головой.

После рассадки нас, не возвращая в жилой корпус, погрузили в автобусы. По программе дальше стояла обзорная экскурсия.

Город запоминался легко, потому что не походил ни на что из виденного мной в обеих жизнях. Он строился весь и сразу — краны стояли над кварталами, как мачты над портом, свежие фасады шли вперемешку с котлованами, и даже пыль здесь была строительная.

Экскурсоводом нам досталась бойкая женщина из городского бюро, которая гордилась Новосибирском так, будто построила его лично.

— Посмотрите направо! Мост Королева, две тысячи первый год, — объявила она, а мост уже гудел под колесами, и по обе стороны дороги над водой поднимались косые решетчатые фермы — чистая стартовая башня, если смотреть глазами инженера. — Третий автомобильный! А строится четвертый!

Тут у Гридина, прилипшего к стеклу, сделалось лицо человека, которому показали склад бесплатных радиодеталей.

На Площади Согласия автобус сделал круг почета. Посреди площади стоял бронзовый Ленин, а за его спиной поднимались флаги Союза и серая стела с выбитым словом «Уложение» и датой «1992». Ленин и Уложение на одной площади. В моем мире эти двое не ужились бы, а здесь стояли рядом и, похоже, друг другу не мешали. Судя по всему, в этой версии моей страны уважали любую историю, ибо из песни слов не выкинешь.

— Сизарь, — с уважением к месту определил Гриша Шульга, разглядев на бронзовом плече голубя. — Беспородный. Дед бы сказал: зато позиция у него государственная.

У Сибирской биржи автобус притормозил, и круглый стеклянный зал оказался совсем не таким, каким виделся вчера с моста. По фасаду бежала светящаяся строка — сплошные сокращения и числа, и Кац, вывернув шею, азартно и увлеченно прочитал ее до последнего знака, как приключенческий роман.

— Это же цены, — восхищенно объявил он. — Зерно, металл, что-то еще, не успел… Вот бы отцу показать. Он всю жизнь повторяет, что в торговле главное — вовремя узнать цену.

— Да тут одного стекла на весь наш Береговой хватит, — оценила Оксана здание по единственной знакомой ей мерке. — И еще на теплицы останется.