Когда тронулись, я пошел к самовару заварить Кире чаю покрепче и с сахаром, как вчера. Из третьего купе на весь коридор шел перебор, это Дима Ковальчук опять взялся за гитару и не отпускал ее до самого обеда.

После Челябинска, как Кира и обещала, мы с ней занялись математикой. За окном пошла зауральская равнина — степь, березовые колки, редкие озера с белыми от соли берегами.

Кира отработала свое расписание сполна и за час с лишним прогнала меня по такой подборке зубодробительных задач, что я взмок.

А потом в дверь заглянул Гриша Шульга со своей карточкой из дорожного практикума.

— Можно, Ром? — спросил он, красный уже на пороге. — Задачу-то я решил, а вот сказать вслух… Ты же говорил, тренироваться надо.

— Заходи, Гриша, садись, — сказал я и подвинулся. — И представь, что рассказываешь не нам, а кому-нибудь своему, кто тебя дома всегда слушал.

— Понял, расскажу как деду, — согласился Шульга, сел, длинно выдохнул и рассказал: сначала сбивчиво, потом ровнее, а на выводе даже голос поднял.

— С обоснованием, по шагам, ничего не пропустил, — подвела итог Кира, сверившись с карточкой. — Гриша, если так же расскажешь на защите, краснеть тебе будет не за что.

Тут к нам, постучав костяшкой по косяку, заглянул Вадим Осокин.

— Кира, есть предложение, — сказал он. — Вчерашняя задача из конверта Корнеева решалась и вторым способом, через график. Хочу сверить ход именно с тобой.

Кира посмотрела на меня, пожала плечами и кивнула Осокину.

— Через график? Интересно. Пошли к вам, у нас тут занято. Рома с Гришей занимаются.

Тем временем Ковальчук со своей гитарой уже успел перебраться к Араму, так что третье купе, куда ушли Осокин с Кирой, освободилось, и оттуда еще долго доносилось «а если по оси взять время…» пополам со смехом. Смеялась, между прочим, Кира.

Я уткнулся в физику и обнаружил, что задачи, которые только что легко решались, теперь почему-то даются со скрипом. Да ладно. Я аж не поверил ощущениям, прислушавшись к себе. Ты чего, Гончаров, ревнуешь?

Улыбнувшись своим мыслям, выкинул эмоции из головы и сосредоточился на задачах.

Курган мы прошли почти без остановки, и до самого ужина за окном не менялось ничего, кроме облаков…

После ужина ребята, не сговариваясь, собрались между нашим и пятым купе. Кто устроился у нас, кто у Арама, а кто остался в коридоре у окон. Проводница Валентина Егоровна принесла из ресторана сушек и угостила.

Оксана уселась в нашем с Кирой купе, высыпала на стол семечки из очередного кулька и, пока рассаживались, завела вчерашнюю протяжную казацкую песню про степь и дорогу.

А когда довела до припева, оборвала и повернулась ко мне.

— Слушай, Гончаров, а спой ты, — попросила она. — Мы же все по телику видели, как ты у себя в городе пел. Я тот сюжет раз пять посмотрела, песню ты тогда спел такую еще бодрую. Тот самый Гончаров, который поет, — это же про тебя говорили? Ну не просто же так ты с собой гитару взял?

— Точно! — обрадовалась Аня Лемешко. — Я тоже видела! Ну правда, Рома, спой, а?

— Ребята, давайте не будем, — подняв обе ладони перед собой, покачал я головой. — Не буду я сегодня петь, не обижайтесь.

Славы этой мне и дома хватило по самые уши. Последние недели из телевизора не вылезал и наелся этого с лихвой. Объяснять это я не стал, но Оксана, кажется, что-то поняла и тоже не стала настаивать.

— А может, он без телевизора не поет, — сказала Ленка Пападаки со своего места, ни к кому не обращаясь, но так, чтобы услышали все. — Там, говорят, и не такое умеют. Споют за тебя, подрисуют.

— Монтаж, Лена, страшная сила, — согласился я, не оборачиваясь. — Спою на обратном пути, после подтверждения, тогда и проверишь, умею ли я без телевизора.

В коридоре откатилась дверь третьего купе.

— Да чего вы к человеку пристали? Не поет — и не надо, — сказал, выбравшись в коридор с гитарой наперевес, Дима Ковальчук. — А я ведь предлагал еще вчера, что зарубимся на гитарах в другой раз. Вот он, другой раз, Гончаров. Ты отказался — дело твое. Сиди теперь и слушай, как у нас во дворе играют.

Он заиграл… и оказался хорош. Три аккорда, зато какие уверенные, голос дворовый, с хрипотцой, а главное — кураж. Начал со старой станичной, про степь и атамана, и Шульга, к моему удивлению, знал ее всю и загудел снизу вторым голосом — дед, объяснил он потом, поет ее, когда сети чинит. Потом пошла портовая, про то, как уходят в море и не все возвращаются, и у Лемешко заблестели глаза.

— Не обращайте внимания, — всхлипнула Аня, отмахнувшись от Людмилы Крамаренко, которая штопала рядом воротник Гришиной парадной рубахи. — Я на песнях про дом всегда реву. Пойте дальше.

А на третьей, веселой, где припев подхватывается сам, пел уже весь вагон, даже сонный Марк Соболевский выводил что-то со своей полки, не просыпаясь до конца.