— Пожалуй, — согласился я, забираясь на свою полку. — Только Ковальчука я бы не списывал, Кира. Мозгу нужно переключаться, и песни его станичные — способ подготовки.

— А я никого и не списываю. Просто смотрю, кто как готовится, и прикидываю, кто нам там будет соперник, а кто попутчик. — Кира щелкнула своим выключателем, и в купе остался только синий свет ночника. — Спокойной ночи, Ром… — И добавила уже из темноты, совсем другим голосом: — Ты же говорил, петь не будешь.

— Я и не пел. Просто ответил.

Под стук колес я уснул почти сразу.

Петропавловск мы миновали ночью, Омск я проспал тоже, а проснулся уже среди плоской Барабинской степи, в озерах и камышах до горизонта.

Вагон с утра жил по-новому. Гриша Шульга принес мне новую карточку сразу после завтрака, сел напротив и рассказал решение почти без запинок, а сбился всего раз, и то на середине.

— Дед говорит, что и язык мозоль набивает, — сказал он, краснея уже от удовольствия. — Кажется, до меня дошло, о чем он.

Осокин опять увел Киру в третье купе со своим графиком, и это, похоже, становилось у них привычкой, а я, к собственному удивлению, поймал себя на том, что прислушиваюсь к их разговору чаще, чем к своей физике. А Дима Ковальчук после завтрака все-таки показал мне станичный перебор, и полчаса мы по очереди мучили его гитару, пока в дверях не встала Руденко.

— Инструмент убрали, — распорядилась она. — У меня от вашей музыки дисциплина в вагоне падает.

В Барабинске Валентина Егоровна высунулась из тамбура и показала нам в дальний конец перрона.

— Рыбу берите у бабки с краю, — распорядилась она. — Пелядь копченая, другой такой до самого Тихого океана не будет. Остальных не слушайте, у них вчерашняя.

Пелядь у бабки с краю смели всю, и последний общий стол вышел рыбным и шумным.

— У нас такую не поймаешь, — вынес приговор Гриша Шульга, обгладывая хребет, и добавил что-то еще из дедовских прибауток про чужую рыбу, которая кажется вкуснее, чем своя.

До Новосибирска оставалось еще несколько часов, и вагон понемногу затихал, а степь за окнами только к вечеру начала густеть поселками и заводскими окраинами. Вот тогда все и полезли за чемоданами. Гридин уложил приемник в фанерный ящик и объявил на весь коридор:

— В Новосибирске я вам Японию поймаю. Оттуда до нее ближе, я по карте мерил.

А Кира сняла с крючка приготовленное платье и выставила меня в коридор.

В коридоре у окна стоял Вадим Осокин и смотрел на первые пригороды.

— Волнуешься? — спросил я, вставая рядом.

— Готовлюсь… — поправил Вадим, не поворачивая головы, после чего добавил: — А ты нормальный, Ром. Лучше, чем я думал.

— Не такой уж нормальный, — не согласился я и улыбнулся. — Моя сестра Таська с тобой бы тоже поспорила.

Осокин кивнул и ушел к себе, а я вернулся в купе, где Кира уже переоделась, достал оба чемодана и поставил их у двери, а чехол с гитарой закинул за плечо. За окном пошли заводы, мосты, пути в десять рядов…

Вскоре поезд, простояв минуту у красного входного светофора, тяжело подкатил к перрону. Новосибирск-Главный оказался огромным — зеленый вокзал с башней стоял над путями, как дом культуры размером с порт.

На перроне нас уже ждали. Вдоль вагонов шли люди с повязками ГКИ и табличками областей, которых я насчитал десятка два только в нашем конце состава. У соседнего вагона строилась делегация с Волги, а на другом пути разгружался еще один состав, и оттуда гортанно перекликались ребята с Кавказа, а за ними выходила целая толпа с одинаковыми спортивными сумками — эти, судя по табличке, приехали из самой Москвы. Тысяча лучших выпускников страны съезжалась сюда сегодня и завтра, и перрон был забит делегациями.

— Приазовская область, четырнадцать участников, двое сопровождающих! — доложил уполномоченный Корнеев человеку с папкой-планшетом и повязкой.

— Приазовская область, четырнадцать и двое, принято, — отметил что-то в списке тот. — Автобусы за вокзалом, посадка по табличке своей области. Медицинские карты примут в студенческом городке при регистрации. Заезд у нас сегодня и завтра, так что на перроне не задерживаемся, следующий состав уже на подходе.

Сверив свой список с перронным, Корнеев убрал папку и впервые за всю дорогу разрешил себе выдохнуть.

— Четырнадцать голов довез, — заулыбался он облегченно. — Теперь пусть страна за них отвечает.

— Медицинские карты все у меня, при регистрации и сдам, — прибавила Руденко. — Все четырнадцать на ногах, что при таком питании с перронов — отдельное достижение.

Валентина Егоровна вышла в тамбур провожать нас.

— Ну, вот и доехали, молодые люди, — проговорила она, придерживая дверь. — Три ночи — и ни один не отстал, у меня такое не каждый рейс бывает. Обратно поедете — просите девятый вагон, я до сентября на этой нитке.