— Все, — сама закрыла сборник Кира, раньше, чем я успел что-то сказать. — С горами не поспоришь. Математика не отменяется, Ром, а переносится — на после Челябинска, там, говорят, начнется равнина. И не радуйся.

— Я и не радуюсь, Кира, — отозвался я. — Сижу тихо, починяю примус, учу физику.

За стенкой тем временем Гридин гонял свой приемник. По уральским горам ловились какие-то новые станции, и аппарат трещал и свистел на весь коридор.

Я вышел и предложил:

— Миш, пошли к тебе. У твоего окна небось берет лучше.

— Одинаково там берет, я же антенну… — начал Гридин, поднял на меня глаза, покосился на нашу дверь и осекся. — А. Ну да. У меня лучше. Пошли, чего встал. И Яшу заберем, он все равно под ухом зудит про клетчатку.

Ушли к нему всем шумом — с приемником, Яшиными шахматами и Оксаниным кульком с семечками. Гридин крутил ручку, выдергивая из треска далекую станцию с музыкой, я пристроился с физикой у окна — и тут сквозь свист и перестук колес из третьего купе долетел другой звук. Струна, еще струна, подтяжка колка. Дима Ковальчук расчехлил гитару.

— Слыхал? — убавил приемник и мотнул головой в сторону звука Гридин. — Он же вчера за столом обещал: в другой раз рубимся на гитарах. Вот и готовится. Ты как, Гончаров, участвовать будешь?

— Я буду физику решать, Миш, — ответил я.

— Ну-ну. — Гридин вернул ручку на место, и музыка снова утонула в треске. — Только Дима, по-моему, уже все за тебя решил.

Глава 4. Не про тебя песня

Уговорить меня тоже сыграть что-нибудь, хотя бы «Я — свободен», которую ребята слышали по телевизору, им не удалось. Даже когда Пападаки сложила руки в молитвенном жесте и, сделав трогательное личико, проговорила: «Ромочка, пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!» — я все равно не поддался. Так и зубрил физику.

— Ну ты кремень, — одобрительно кивнул Гриша. — Перед такой дивчиной устоял!

Ленка Пападаки, жгучая фигуристая гречанка, как я заметил, прекрасно осознавала свою красоту, а потому крутила остальными парнями как хотела. Но вот со мной не вышло.

Горы кончились перед самым Челябинском. Дорога выпрямилась, вагон перестало раскачивать на поворотах, и Кира к стоянке вышла в коридор уже не такая бледная, поэтому к Руденко я решил пока не идти. Да и, может, это уже не имело смысла, раз дело было не в здоровье, а в «лечебном голодании».

Челябинск встретил нас длинным перроном, заводским дымом за путями и такой толпой, какой мы с самого Батайска не видели. На доске у самовара было написано: «Челябинск — 12:41. Стоянка 30 мин».

Из вагона высыпали все. Первые минуты просто ходили вдоль состава и озирались, потому что после двух суток в вагоне было на что посмотреть.

— Ничего себе, — остановилась посреди перрона Оксана Бондарь. — Да в один этот вокзал войдет весь наш поселок, и еще место останется. Тридцать минут стоим, чего зря топтаться. Пошли по киоскам, посмотрим, чем тут торгуют.

Торговали, как выяснилось, всем сразу. В первом киоске лежали газеты и открытки, во втором — минералка, печенье и мороженое в бумажных стаканчиках, а в третьем, у самого выхода в город, — изделия из зеленого камня с прожилками: бусы, шкатулки и пепельницы.

— У нас такого не продают, — сказала Пападаки, задержавшись у витрины дольше всех. — Взять, что ли, родным сувениры?

Яша Кац застрял у первого киоска — купил там открытку с челябинским вокзалом.

— Маме, — объяснил он, спрятав открытку в карман рубашки. — Я с каждой большой станции беру, эта уже третья. Приеду — она их на буфет поставит, по порядку, а я буду рассказывать, как ехал.

— Ты бы лучше отправил ей по почте, — посоветовал я. — Открытки придут, когда ты уже вернешься, наверное, со штампами и марками. Так интереснее.

— А это идея! — просиял Яша. — Отправлю на обратном пути, чтобы города и штампы совпадали.

Тут же, вдоль всего перрона, стояли торговки, у каждого вагона свои: вареная картошка с укропом, огурцы, пирожки, вобла на расстеленной газете…

А горячее было только у двух теток в платках, у которых дымились укутанные в одеяла кастрюли с пельменями. Возле них Оксана и оказалась раньше всех.

— Божечки, да тут пельмени! — радостно воскликнула она, наклонившись над кастрюлей так, что пар пошел в лицо. — Домашние! Беру, и не отговаривайте! У меня уже слюнки текут!

Она выпрямилась и обернулась к остальным.

— Кто еще будет?

— Меня считай, — отозвался Миша Гридин, и следом за ним откликнулись еще несколько голосов.

Тут к кастрюлям подошла Руденко, и Оксана выжидательно на нее посмотрела.

— Погодите, девушка, — наклонилась над паром Лариса Матвеевна. — Горячие, пахнут нормально. Если уж берете, то ешьте сразу. До вечера не оставляйте ни в коем случае, а то все подтверждение рискуете провести в инфекционном.

Потом погуляли еще, разминая ноги, а вскоре нам замахала Валентина Егоровна, и мы вернулись в вагон.