– Она никогда не была восприимчивой к идеалам Роберта, – говорит моя мачеха.

– Попробуй-ка это, – вручает он мне стакан с выпивкой. – Это то, что пьём мы, старики. Да, Фанни была шокирована тем, что я не захотел заняться этим. Что-то всегда её шокировало.

– У них ведь никогда не было детей, – говорит мачеха.

– Эшеры с моими родителями были очень близки. Они всегда дарили мне подарки на дни рождения. Когда умерла мама, Фанни начала давать нам советы. Годами она пыталась уговорить моего отца снова жениться. Знакомила его с женщинами из Хадассы, потерявшими мужей. Но Сэм интересовался лишь адвокатурой. Он сказал, что у него никогда не будет времени.

– Ей не нравятся люди, которые не следуют её советам, – говорит мачеха.

– Лехаим [За жизнь], – говорит мой отчим, поднимая свой стакан.

– Сегодня наша судебная система стала более восприимчивой – сейчас наблюдается тенденция к строгой защите целостности судебного процесса. У меня нет никаких сомнений, что если бы их судили сегодня, правительство не смогло бы сделать то, что сделало тогда, чтобы добиться их осуждения. Во время этого суда ФБР арестовало ещё одного шпиона из этой сети и заявило, что он даст показания в подтверждение признания Миндиша. Но его почему-то не только не вызвали на этот суд в качестве свидетеля, но даже не осудили. А вот Айзексонов ещё задолго до суда осудили и признали виновными в прессе. К тому же, как по мне, такое наставление присяжным, которое им дал судья Хёрш, сегодня было бы признано предвзятым. Нынешний судья был бы более искушенным в своих действиях. Во всяком случае он должен был быть таковым.

– Ты имеешь в виду, что в наше время суд признал бы родителей невиновными?

– Да нет, не обязательно. Я имею в виду, что это был бы иной судебный процесс по способу его организации, на котором признать их виновными было бы намного сложнее. Хотя поскольку федеральные законы об антигосударственном заговоре с тех пор не изменились, то обвинительное заключение всё равно осталось бы прежним. Как и прежний способ признания виновным подсудимого, когда невозможно доказать его вину.

– Ты был у Сьюзен? – вклинивается мачеха.

– Ага.

– А я сегодня помыла ей голову. А ещё я купила ей красивый халатик, но он оказался ей слишком велик. Придётся взять размером поменьше.

Отчим продолжил: – Когда всё началось, я почти уверен, что ФБР толком не знало, что у них есть или куда это их приведёт, но понимало, что им нужно что-то добыть. В те времена, за много лет до запуска «Спутника», было принято принижать научные достижения русских. Люди, разбирающиеся в этом, не совершали этой ошибки. Но на уровне журнала «Тайм» бытовало ироничное мнение о том, что они всё сдирали у нас, а декларировали как собственное. А раз так, то их атомная бомба – это наша бомба, а это значит, что у нас есть предатели. После войны вся наша внешняя политика строилась на том, что у нас будет эта бомба, а у Советского Союза её не будет. Это было ужасным просчетом, который милитаризовал весь мир. Поэтому, когда они наконец создали её, то единственной альтернативой признанию нашего провала нашего лидерства и нашей национальной идеи стал поиск нами предательских заговоров. Либо то, либо другое.

– Иногда я раздумывал о том, были ли у нас какие-то шансы против этого.

– Ты о чем?

– О том, что это ляжет на нас. На конкретную семью в стране с миллионами семей.

– Ну, если ты сотрудник ФБР, то у тебя есть под рукой архив с множеством досье на судимых, особенно известных левых активистов. Именно к нему он обращается в первую очередь, к собственному архиву. Тут все происходит точно так же, как на уровне местной полиции: как только у них совершается некое преступление, скажем, сексуального вида, то в первую очередь допрашивают своих известных извращенцев. Так вот, когда одного из них задерживают, то он, понимая свою уязвимость, всеми силами будет стараться доказать свою невиновность или хотя бы не выглядеть как виновный. Теперь, допустим что, его задержали, не имея информации о совершении преступления. Тогда по его поведению полиция поймет, как он сам оценивает собственную уязвимость. И если они увидят, что он нервничает, то продолжат раскручивать его, чувствуя, что их первоначальное решение допросить его было оправданным.

– Ты намекаешь на Миндиша?

– Именно. Они допрашивали его несколько недель, прежде чем арестовать. После ареста они продолжили допросы, после чего его показания стали главной уликой для возбуждения дела.

– Роберт, давай не будем говорить об этом, – вмешалась мачеха.

– Они смогли возбудить дело потому, что он назвал имена твоих родителей, – продолжил отчим.

– Но сначала арестовали лишь Пола.

– Да.

– А потом, спустя несколько недель, и Рошель.

– Да.

– А что, у него были сомнения насчет моей мамы?