– Твои родители, наверное, тоже были добрыми. – Она осеклась, поразившись собственным словам. Казалось, что она готова была уже извинится, но тут же взяла себя в руки. – Они не были добрыми … ни для кого из нас. Зачем тебе понадобились документы?

– Не знаю. Может быть, затем, что они принадлежат мне.

– Понятно. Извините, но я вам ничего не должна. Поговорите с Робертом.

Я встал, чтобы уйти.

– Я не знаю, что вам сказать, – сказала она. – У меня нет ни малейшего почтения к памяти твоих родителей. Они были коммунистами и разрушали всё, к чему прикасались.

– Вы не думаете, что они были невиновны?

– Да они виновны хотя бы уже в том, что позволили кому-то себя использовать. А ещё в том, что использовали других людей ради своего фанатизма. Невиновны! На их деле Джейкоб подорвал себе здоровье.

Она поднялась с дивана: – С ними было очень трудно иметь дело. Они были очень упрямы. Он приходил домой в ярости от того, что хотел что-то сделать, а они ему не позволяли. Он хотел как-то помочь им, а они ему не разрешали.

– Например?

– Он хотел вызвать в качестве свидетелей определённых людей, а они ему не позволяли. И все такое.

– Кого?

Она осторожно ступает, провожая меня к двери. – Что?

– Кого он хотел вызвать в качестве свидетелей?

– Откуда мне знать, кого? Джейкоб был блестящим адвокатом. А сегодня, когда люди пишут или говорят об этом деле, то они критикуют именно Джейкоба. Он должен был сделать то и не должен был – другое. Они знают, с чем ему пришлось столкнуться?

Её рука на дверной ручке. Кольца врезаются в кости, боль пронизывает пальцы.

Интервью провел Дэниел для Фонда

РОБЕРТ ЛУИН

Уинтроп-роуд, 67, Бруклайн

Дэниел подъезжает к их дому. Они уже привыкли к его внезапным приездам. Как и его бесцеремонным отъездам. Они слышат его ярость в его манере торможения – в тех полосах от шин, которые он оставляет на холмах Бруклайна.

Холодные ветры просушили улицы. Загорается угловой фонарь.

Ныне они ударились в медицинских специалистов. Уверовали в них безгранично. К нам приходил один специалист, чтобы осмотреть её. Они проводят некоторые анализы. Он хочет проконсультироваться с другим специалистом. С достаточным количеством специалистов человек может стать бессмертным. Что делают все эти специалисты здесь в субботу вечером? Они приходят, чтобы тщательно осмотреть Сьюзен.

– Где ты был? – спрашивает Лиз. – Почему от вас ничего не слышно?

Они стали какими-то странными – оба заметно сморщились. Обращения к специалистам превращает их в еврейских старичков. Куда делся тот воинственный либерал, которого так обожали студенты? Подрагивающим руками мой отчим прикуривает свою трубку. Моя мачеха за ночь поседела. Меня внезапно охватывает предчувствие, что их жизнь стала слишком печальной для занятия сексом. – Когда ты в последний раз нормально ел? – спрашивает Лиз.

Забежав в ванную на втором этаже, я прохожу через заднюю спальню, в которой раньше жил. Когда моей сестре было лет двенадцать-тринадцать, она, испытывая на мне свою неопределенную и дерзкую сексуальность, кокетничала, часами расчесывала волосы, оттопыривала нижнюю губку, наносила черную пудру на темные веки и как бы ненароком цепляла мою руку своими маленькими грудками. В общем, вела себя весьма фривольно. Это было ещё в старые добрые времена и меня это смешило. А она хорошо чувствовала прикольность своего поведения: однажды она остановилась в этом дверном проеме и, увидев, что я смотрю на неё, вскинула руки и салютовала мне взмахом своей попки.

Сейчас эта комната использовалась как гостевая спальня, аккуратная и пустующая. Из её окна виден яркий свет Бостона в десятке миль к востоку от нас. Какое чувство меня одолевает, какое невероятное влечение? Ослепительные лучи предвечернего солнца отражаются от окон в центре Бостона так, будто кто-то посылает световые сигналы каким-то зеркалом. Я представлял себе, что это – мое специальное окно и эти сигналы адресованы мне, а я не нуждался в их расшифровке, достаточно было лишь их передать мне. Мне доставляло огромное удовлетворение осознавать, что любой, кто попытается перехватить и расшифровать эти сигналы, потерпит неудачу. Кто бы это ни был, ФБР или нацисты, никто, кроме стоящего прямо здесь у этого окна, не сможет прочитать эти сигналы точно в том виде, как они были отправлены, или понять их так, как они должны быть поняты.